Дива - Дэйзи Гудвин

Вошла Бруна и поставила на стол огромную корзину красных роз.

– Здесь записка, мадам.

Мария открыла конверт – послание было на греческом:

Мы единственные два грека в мире, которые понимают цену славы.

* * *

Когда она выходила из отеля, ее ослепили вспышки фотокамер – не помогли даже закрывавшие пол-лица темные очки. Вчерашняя толпа разгневанных любителей оперы сменились полчищем международной прессы.

– Как вы прокомментируете то, что итальянский парламент назвал ваш отказ спеть перед президентом актом государственной измены?

Мария подняла голову и плотно сжала губы. Казалось, она не слышала вопросов, которые выкрикивали ей со всех сторон на всех языках.

– Мадам Каллас, что вы скажете на обвинение в том, что вы пренебрегаете искусством ради светской жизни?

– Дарси Гринфилд, The New York Times. Ваша карьера закончена?

Наконец перед ней появилась машина, дверца открылась, и она с гордо поднятой головой села на заднее сиденье, смотря строго перед собой.

Когда они добрались до Милана, уже стемнело. Машина остановилась у здания на Виа Микеланджело Буонарроти, Бруна вышла первой, чтобы открыть дверь. Мария искала сумочку, когда раздался крик.

– Мадам, умоляю, не выходите из машины, – сказала Бруна, почти рыдая.

Но было слишком поздно. В неумолимом свете уличного фонаря Мария увидела выведенные на стене слова: «Смерть суке». А на пороге была аккуратно уложена дохлая собака.

Менегини успел подхватить жену, прежде чем она рухнула на тротуар.

Глава седьмая

Желтые бриллианты

Париж, апрель 1959 года

I

В последний раз убедившись, что ее макияж идеален, – в конце концов, она прибыла в Париж, – Мария взяла на руки Тоя и вышла на верхнюю ступеньку трапа самолета. Она выбрала костюм от Dior в знак уважения к городу, в котором состоится ее дебют. В приталенном жакете и узкой длинной юбке было трудно спускаться и даже дышать, зато силуэт был идеальным. Она подняла руку в белой перчатке, помахала, как английская королева, и улыбнулась, не показывая зубов.

Как только она ступила на землю, начались вопросы.

– Каково это – дебютировать в Париже, мадам Каллас?

Мария повернулась лицом к репортеру и с любезнейшей улыбкой ответила на превосходном французском:

– Для меня большая честь быть здесь. Мне не следовало ждать так долго.

– Вы в костюме от Dior, мадам?

– Разумеется! Приехав в Рим, поступай как римляне. А в Париж – как парижане.

Французская пресса рассмеялась, последовала еще одна серия фотовспышек. Мария положила руку на талию и приняла несколько модельных поз.

Она почти добралась до спасительного здания аэропорта, когда из толпы раздался голос американца:

– Вы уверены, что на этот раз будете петь, мадам Каллас?

Она знала, что ей следовало не обращать внимания и молча войти в терминал, но американец заговорил снова:

– Вы собираетесь разочаровать парижан так же, как разочаровали римлян?

Мария приказала себе продолжать идти, но ее словно кто-то дернул за невидимую ниточку: она повернула голову и пристально посмотрела на американского журналиста.

– Я бы разочаровала парижан, если бы проявила к ним неуважение, спев плохо.

– Но что вы скажете зрителям, которые заплатили за билеты, чтобы увидеть Каллас, а вы отменили выступление?

– Что я настоящий соловей, а не заводной.

Подошел Менегини. Заглянув в глаза жены, он взял ее под локоть и повел в терминал, не дав возможности ответить на остальные вопросы.

II

– Ве, ве, ве, ве.

Мария с шумом выталкивала воздух сквозь зубы, разогревая голос. Она глубоко вдохнула животом, начала подниматься вверх по октаве и почувствовала, как расслабляются мышцы, а ноты становятся более длинными и плавными. Она рисовала каждую музыкальную фразу, как линию на листе бумаги, и эта линия должна была начинаться и заканчиваться без клякс. Однажды она разговаривала с преподавательницей балета о том, как та готовит своих учениц: «Я прошу представить, что их мышцы сделаны из ириски: когда она холодная, ее можно разломить, но, если ее разогреть, она растягивается, становится податливой, и сломать ее уже невозможно».

То же самое относилось к мышцам, задействованным при пении: они должны быть разогретыми и эластичными, чтобы ноты лились как вода. Сами голосовые связки – складочки кожи размером с ноготь – должны быть хорошо смазаны, иначе они не смогут раскрыться. Только тщательные разминки и постоянные упражнения поддерживают голосовой аппарат в рабочем состоянии, но никакое усердие не может защитить от вируса или усталости мышц, работавших слишком много и слишком долго. Каждый раз, набирая в легкие воздух перед тем, как взять ноту, Мария задавалась вопросом, сколько монет у нее осталось. Как женщины рождаются с набором яйцеклеток, которые им когда-нибудь понадобятся для зачатия, так и певцы рождаются с неким запасом выступлений, и приходит день, когда их голос теряет красоту и мощь.

Вспоминая о невероятном месяце в Венеции в самом начале карьеры, когда у нее было по два выступления в неделю – оперы Вагнера и Беллини, – Мария содрогалась от собственной самоуверенности.

Сопрано, приглашенная солировать в «Пуританах», заболела. Жена маэстро Серафина услышала, как Мария поет арию из «Нормы», и предложила мужу взять на роль Эльвиры в «Пуританах» исполнительницу Брунгильды в «Валькирии» Вагнера. Маэстро счел это предложение абсурдным – все равно что просить ломовую лошадь выиграть дерби, – но жена настаивала. Марию вызвали к нему в кабинет, она прекрасно прочитала партию с листа, и дирижеру пришлось признать, что супруга была права.

Мария была в восторге, когда Серафин предложил ей петь Эльвиру. Выучить совершенно новую партитуру, одновременно исполняя Брунгильду, было непросто, но она расцвела от уверенности Серафина в ее способностях и поддалась магии их музыкального общения. Всемирно известный дирижер поверил в нее и помогал исполнять все ее мечты.

Она безоговорочно доверяла ему. Он был идеальным «музыкальным отцом»: поддерживал, восхищался и умело раскрывал ее талант. Всякий раз, когда она спрашивала о каком-нибудь нюансе роли, он смотрел на нее снизу вверх – она была на десяток сантиметров выше – и, прищурившись, говорил: «Когда хочешь найти нужный жест, когда хочешь понять, как вести себя на сцене, послушай музыку – больше ничего не требуется». Серафин научил ее погружаться в партитуру.

Однако – как ни тяжело было это признать – маэстро не задумывался о том, что он делает с ее голосом.

Он никогда не предупреждал Марию о последствиях того, что она так много поет в столь