Дива - Дэйзи Гудвин

чувств ясно читались на ее лице. Но эта же особенность могла ее погубить – вспомнить хотя бы знаменитую фотографию, которая была сделана, когда ей вручили повестку в суд в тот самый момент, когда она только сошла со сцены после исполнения партии мадам Баттерфляй в Чикагской опере. Она буквально рычала на несчастного пристава. Этот снимок укрепил ее репутацию скандальной дивы, его часто перепечатывали в газетах. Мария не любила пустые сожаления, и все же она бы многое отдала, чтобы в тот момент рядом не оказалось фотографа.

Она заставила себя вернуться в настоящее и накрасила губы темно-красной помадой в тон платья. Бруна принесла футляры от Cartier, застегнула колье на шее Марии и помогла надеть серьги с подвесками. Закончив с нарядом, Мария надела очки, чтобы получше себя рассмотреть. Все было прекрасно. Она протянула руку, чтобы прикоснуться к иконке Богородицы, которую она всегда приносила в гримерную, и помолилась о том, чтобы сегодня вечером голос ее не подвел.

Пробираясь по лабиринтам театральных коридоров к кулисам, она слышала за спиной мягкие шаги Верду. По крайней мере, кисло подумала она, его интерес был очевиден: он охранял драгоценности.

Менегини ждал за кулисами: он беседовал с главой ордена Почетного легиона, который собирался сказать вступительное слово перед началом концерта. Тита с улыбкой повернулся к ней:

– Какая публика, Мария! Все в нетерпении!

Слушая, как президент ордена Почетного легиона воздает почести сидящим в зале, Мария ощутила электрический заряд, которого так и не появилось в Риме. Выйдя на сцену под восторженные аплодисменты, она почувствовала, что на этот раз все звезды сошлись. Она начала петь вступительные такты арии Casta diva – голос полился как поток расплавленного золота.

Стоявший за кулисами месье Верду зачарованно наблюдал за происходящим. У него были все записи Каллас, но ничто не могло сравниться с магией живого выступления. В идеальном мире именно такая женщина должна была носить желтые бриллианты стоимостью в миллионы долларов не снимая – она их заслужила, в отличие от избалованных богачек, которые просто могли их себе позволить.

Он не желал Каллас, он благоговел перед ней. Она была богиней, которой следовало поклоняться. Он взглянул на стоящего рядом мужа Марии – тот был невысок ростом и менее импозантен, чем его представлял себе Верду. Но он как завороженный шептал слова арии, которую пела жена, а значит, тоже был обожателем.

Пока зрители аплодировали, Верду наклонился к Менегини и сказал:

– У меня странная работа, но сегодня вечером мне доставляет истинное удовольствие не выпускать из виду мадам Каллас. Какой же вы счастливчик – вы женаты на такой женщине!

Менегини повернулся к нему:

– Самое большое удовольствие в моей жизни – слушать, как она поет.

Мария на минутку вышла за кулисы, чтобы выпить стакан воды и вытереть лоб. Она улыбнулась Верду.

– Вам хорошо видно? – спросила она.

– Я никогда не слышал ничего более совершенного, мадам Каллас.

Мария подмигнула мужу:

– Слышишь, Тита? Возможно, ему удастся убедить месье Картье сделать нам скидку на колье.

И она исчезла.

Двое мужчин неловко переглянулись. Менегини решил, что жена пошутила.

– Она слишком много времени проводит на вечеринках с миллионерами. Не думаю, что она понимает, сколько это стоит.

Верду кивнул:

– Это украшение не из тех, что муж покупает жене. С его помощью мужчины завоевывают женщин определенного типа, если вы понимаете, о чем я.

Менегини рассмеялся:

– Даже если бы у меня были деньги, они не соблазнили бы такую, как Мария.

Он указал рукой на сцену. Верду посмотрел на профиль примадонны, запрокинутую голову на длинной шее, раскинутые руки, красивые кисти с заостренными пальцами, протянутые к публике. Он навсегда сохранит в памяти этот образ.

Во втором отделении Мария спела Vissi d'arte («Я жила ради искусства, я жила ради любви») из второго акта «Тоски». Знаменитая ария в исполнении примадонны, играющей примадонну, привела зрителей в экстатический восторг. Когда она вонзила кинжал в грудь Скарпиа, весь зал потрясенно ахнул. Аплодисменты не смолкали целую вечность. Зрители были очарованы, когда она подняла розовую розу, брошенную на сцену, и поцеловала ее. Перед ними стояла вовсе не та высокомерная дива, о которой они так много читали. Сегодня они прикоснулись к совершенству. Даже ценителям оперы казалось, что они впервые слышат каждую арию, а обыватели, пришедшие на престижное мероприятие, обнаружили, что их переполняют эмоции, которых они не испытывали уже много лет или не испытывали вовсе. Поскольку в зале присутствовала парижская публика, все восхищались стилем Ля Каллас, безупречной моделью ее платья и тем, как элегантно она управлялась с шалью, время от времени приоткрывая плечо или изгиб шеи. Даже в Париже оперные певцы не всегда выглядели шикарно – их задачей было радовать слух, а не глаз, но Ля Каллас, казалось, играючи делала и то и другое.

Сидевший в ложе Онассис жадно разглядывал стоящую на сцене женщину. Он позаимствовал у Тины перламутровый театральный бинокль, чтобы лучше видеть ее лицо и удостовериться, что на самом деле она пела только для него.

Когда он сосредоточенно наклонился вперед, опершись локтями на обитый красным бархатом бортик балюстрады, Тина закатила глаза, а потом искоса взглянула на Рейнальдо, сидевшего в соседней ложе. Он подмигнул ей и одними губами прошептал: «Позже».

* * *

На галерке юноша, бросивший розовую розу, никак не мог поверить в то, что примадонна подняла и поцеловала его подношение. Он был готов поклясться: она смотрела именно на него, поднося бутон к губам.

После двадцать первого выхода на поклоны распорядитель окончательно опустил занавес. Мария вернулась в гримерную, все еще купаясь в обожании публики. Она почти не замечала Верду, идущего ровно в двух метрах позади нее.

За выступлением следовал прием, и Мария переоделась в вечернее платье цвета слоновой кости. Открытый лиф идеально подчеркивал колье с центральным камнем размером с кулачок новорожденного. Мария посмотрелась в зеркало и решила нанести на губы чуть более приглушенный оттенок красного. То, что работало для зрительного зала, вблизи могло пугать.

Бруна протянула ей длинные черные атласные перчатки. Когда Мария была готова, она взяла под руку Менегини, и они вместе прошли по серым коридорам закулисья в сверкающее великолепием фойе Оперы с изящной мраморной лестницей. «Это место по праву считается самым гламурным театром Европы», – думала Мария, стоя на верхней площадке лестницы и глядя на сливки парижского общества. Она надела очки, чтобы лучше разглядеть толпу знаменитостей, но блеск хрустальных люстр превратил стоящих внизу в пестрое море света.

Она отдала очки Менегини и начала спускаться, чтобы