Дива - Дэйзи Гудвин

юном возрасте. Он поощрял ее исполнять все, что было ей под силу, но никогда не задавался вопросом, стоило ли это делать. Только теперь она поняла, что добродушный седовласый ученик Тосканини думал не о ней, а о себе. Открытие «божественной Каллас» вооружило его против критиков, твердивших, что он лишь эхо своего великого учителя. Она была его чудом. Поощряя Марию петь Лючию, Амину из «Сомнамбулы» и Норму – три великие партии бельканто, – когда ей было едва за двадцать, он ни разу не намекнул, что за ранний расцвет придется заплатить немалую цену.

Трагедия заключалась в том, что сейчас она была гораздо более виртуозной исполнительницей, чем десять лет назад. Если бы только Серафин или Тита попросили ее подождать несколько лет, чтобы разум догнал тело. Но их волновало лишь чудо по имени Каллас. Единственным человеком, который пытался предостеречь ее, была Эльвира. Но разве можно было ожидать, что Мария вспомнит притчу о золотых монетах, когда маэстро Серафин – божество оперного пантеона – побуждал ее исполнять все роли в репертуаре?

– Ж-ж-ж, ши-и-и.

Голос разогрелся, она была готова петь. Ее дебютом в Париже было выступление в поддержку ордена Почетного легиона, после которого был запланирован банкет в фойе оперного театра. В зале должен был присутствовать президент Франции, к тому же Эльза заверила ее, что там будет le tout Paris[19]: «На дамах будет столько бриллиантов, что вам не понадобятся софиты». В первом отделении Мария решила спеть несколько любимых арий; во втором – весь второй акт «Тоски», самую драматичную сцену в ее репертуаре, вместе с известным баритоном Тито Гобби.

Она работала над арией Лючии, время от времени останавливаясь, чтобы попрактиковаться в трелях – вокальном проявлении безумия героини, – когда вошел Менегини. Он прислонился к дверному косяку и некоторое время слушал, как она поет, а затем подошел и положил руку ей на плечо.

– Ты никогда не звучала лучше. Беспокоиться совершенно не о чем.

Мария раздраженно обернулась:

– Конечно есть – после того, что произошло в Риме.

Менегини вздохнул:

– В Риме ты пошла на определенный риск накануне вечером, но здесь, конечно, этого не произойдет.

Мария захлопнула крышку пианино.

– Ты говоришь как журналист, пытающийся обвинить меня в том, в чем, как ты прекрасно знаешь, не было моей вины. У меня был бронхит – это не редкость в середине зимы.

Тита отступил на шаг назад.

– Я подумал: возможно, тебе не стоит петь арию Лючии в первом отделении?

– Почему? – спросила Мария угрожающим тоном.

– Потому что это одна из самых сложных вещей в твоем репертуаре. Может, лучше выбрать что-то из «Кармен»? Если ты споешь «Хабанеру», будет настоящая сенсация. Никто не слышал, как ты исполняешь эту арию, а я знаю, как ты в ней хороша.

Глаза Марии заблестели.

– Хочешь сказать, что я недостаточно хороша для Лючии?

Менегини яростно замотал головой:

– Разумеется нет! Но поскольку это концерт, на котором ты можешь петь все, что захочешь, я подумал, что, возможно, стоит удивить публику.

– Кармен – партия для меццо-сопрано.

– Тем более замечательно, что ты так прекрасно ее исполняешь.

Мария покачала головой:

– Нет, нет и нет. Спеть арию Кармен равносильно признанию поражения. Я должна спеть арию Лючии, чтобы доказать, что я все еще Каллас.

Менегини неуверенно шагнул к ней.

– Ты всегда будешь Каллас.

Мария печально покачала головой, прижав длинную тонкую руку к основанию шеи.

– Вот Каллас, – воскликнула она, схватившись за горло, – без этого я всего лишь Мария.

Тита никак не отреагировал – он много раз слышал подобные заявления.

Вошла Бруна, она несла огромный букет.

– Еще один? – удивилась Мария.

В другом конце комнаты стояли две такие же внушительные цветочные композиции.

– Тайный поклонник? – спросил Менегини.

– Их приносят весь день. О, в этом есть записка.

Она открыла маленький конверт и прочитала послание на греческом:

От другого грека.

– Онассис.

Менегини неодобрительно поджал губы.

– Все же подумай о «Кармен». Это всего лишь гала-концерт, и раз ты так, – он сделал паузу и, поморщившись, продолжил, – великодушно отказалась от гонорара, зачем рисковать, выходя с арией Лючии? В конце концов, – он многозначительно посмотрел на цветы, – мы не миллионеры.

Мария оторвалась от роз и повернулась к мужу, издав нечто, похожее на рычание:

– Я пою не ради денег, Тита.

III

Мария отказывалась посещать ужины «для своих», коктейльные вечеринки и спонтанные пикники в Булонском лесу, которыми ее пыталась соблазнить Эльза. Максимум, на что она была готова пойти, – это обед в «Рице».

Войдя в ресторан, она почувствовала, что ее все узнали. Она чуть вздернула подбородок и поблагодарила Бога за то, что выбрала костюм от Dior. В светской жизни нет ничего более пугающего, чем пройти по залу, полному парижан.

Ля Максвелл, как называла Эльзу парижская пресса, сидела на розовой банкетке. В одной руке она держала бокал шампанского, в другой – мундштук.

Заметив Марию, она демонстративно затушила сигарету.

– Ни в коем случае не будем рисковать твоим драгоценным горлом! – Она подозвала официанта: – Принесите еще один бокал для мадам Каллас.

Но Мария решительно покачала головой:

– Нет, спасибо. Помнишь, что произошло, когда мы в последний раз выпивали вместе на публике?

Эльза пренебрежительно махнула пухлой, унизанной кольцами рукой.

– Фу-у-у. Ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Ты единственная известная мне певица, которая жалуется на то, что она не сходит с первых полос газет. – Она наклонилась вперед. – Знаешь, что билеты на твой гала-концерт продают на черном рынке по десять тысяч долларов?

– Стервятники! Они просто хотят полакомиться моим трупом.

Эльза залпом выпила шампанское, и официант тут же снова наполнил ее бокал.

– Чепуха, мадам К., – и вы это знаете. Люди платят баснословные деньги, потому что хотят услышать величайшую в мире певицу.

Мария взяла тонкий ломтик тоста и с громким хрустом разломила его пополам.

– Думаю, римляне не согласились бы с этим.

– Что ж, однажды вечером ты потеряла голос – но не растеряла талант.

Глаза Марии угрожающе сузились.

– Я полагала, что мне следовало сделать выбор между искусством и гедонизмом.

Эльза рассмеялась:

– Кто бы мог такое сказать?

– Ты. Репортеру в Риме.

Эльза сделала глоток шампанского.

– Значит, меня процитировали неверно. Я даже толком не знаю, что значит «гедонизм».

Мария ничего не ответила.

– Дорогая Мария, ты же знаешь, что я считаю тебя чудом и нисколько не сомневаюсь в твоем завтрашнем триумфе.

– Каждое выступление – это битва, которую я должна выиграть. Ты видела, что происходит, когда я проигрываю.

– Завтрашний вечер станет знаменательной победой, обещаю. Даже