Планария - Ямамото Фумио

Я едва заметно кивнула и нарочно взяла меню, выбрать десерты.

После ресторана мы пошли к нему. Встречаемся мы уже давно и редко видимся где-то еще – чаще я заглядываю к нему. А если мы изредка куда-то выбираемся, как сегодня, то обычно не прощаемся, а я без всяких колебаний иду к нему.

У него, как обычно, убрано. Старый дом, неподалеку от университета, такая студенческая квартирка: две комнаты в японском стиле, одна на шесть, другая на три татами и кухонька. Он хорошо за ней ухаживает, здесь царят чистота и порядок. Только стопки книг и старый компьютер производят странное впечатление. Он терпеть не может флуоресцентные лампы, поэтому везде у него вкручены лампы накаливания теплого света, а на столе неярко поблескивает стеклянное пресс-папье. Квартира не студента, а скорее ученого. Он налил мне обжаренного чая ходзи-тя в чашку из керамики Масико[12], которую мы купили во время небольшой поездки. Все-таки стоит только прийти к нему, как сразу чувствуешь себя комфортно.

Попивая чай на кровати, покрытой белым льняным покрывалом, я вдруг вспомнила, когда сказала, что хочу выйти замуж в двадцать пять. Это как раз было в ту поездку, где мы купили чашку. Мне тогда было девятнадцать, и я была на седьмом небе от счастья: поехать в путешествие с ночевкой вместе с парнем, с которым мы только начали встречаться. В девятнадцать лет мои двадцать пять казались такими далекими.

У него не было телевизора (купить-то он его мог, но говорил, что все равно бы его не смотрел, и телик только бы мешался). Тихонько работал радиоприемник “под старину”, на самом деле – последней модели. Он был неразговорчив, оживляясь только во время споров. Дома он почти всегда молчал, если его ни о чем не спрашивать. Я пила чай на кровати, облокотившись на подушку, а он просматривал сразу утреннюю и вечернюю газеты. Я смотрела на его знакомый профиль и чувствовала, как тяжелеют веки. Вот так проходили бы наши дни, если бы я вышла за него замуж, как он предлагал. Тогда почему во мне все бунтует?

Он окончил магистратуру и сейчас писал докторскую. Мы учились с ним на факультете социологии, отделение психологии. Асаока чем-то отличался от других однокурсников. Только поступив, он знал, что бакалавриатом не ограничится, поэтому активно ходил на занятия вольнослушателем, выбрал себе тему для исследования и искал научного руководителя. Но знала об этом только я – его девушка. Чтобы никто не догадался, что он на порядок отличается от других, он ловко общался с однокурсниками, соблюдая с ними должную дистанцию. Были и другие успешные студенты, но они большей частью зазубривали прочитанные тексты и постоянно пытались анализировать психологическое состояние других, хотя их об этом не просили. Асаока производил другое впечатление. В двадцать лет он уже умел молча и спокойно слушать, что рассказывают ему люди, невозмутимо наблюдать за друзьями, которые обращались к нему за различными советами и давать им уместные рекомендации.

Когда мы только начали встречаться, я наивно думала, что он взрослее, потому что старше на год: сначала он поступил на юридическое отделение в другом университете, а потом перевелся к нам. Но постепенно я поняла, что даже за мной он постоянно наблюдает как бы со стороны, несмотря на то что я его девушка. Наверное, он насквозь видит мою несложную психологию. После этого я стала занимать подчиненную позицию по отношению к нему. В общем-то, как ни странно, это неплохо. Стоит только подумать, что тебя видят насквозь, так и не надо ничего скрывать и хитрить.

Долгие годы все шло хорошо, но последнее время соотношение сил между нами начало немного меняться. Может быть, дело в том, что я попыталась кое-что скрывать от него и маневрировать, чего до сих пор не делала. Может быть, он лучше понимал, почему я отвергала предложение, сделанное в его стиле, чем я сама.

Тихое время в привычной комнате возлюбленного мягко обволакивало мои разум и тело, утомленные работой. В течение многих лет мы общались, исходя из того, что когда-нибудь поженимся. И все было так. Но меня беспокоило не то, что он еще учится, – существовало какое-то другое препятствие. Проще всего, конечно, если бы он сам разобрался в этой моей неопределенности и сдался. С другой стороны, меня пугало, что эта неопределенность может принять очертания. Вот дилемма, бубнила я про себя.

– У тебя лицо как у младенца.

Сложив газеты, он посмотрел на меня, сидящую на кровати, и улыбнулся.

– Угу, засыпаю.

– Так поспи. А я пока поработаю над докладом.

Я живу с родителями в пригороде, и в принципе мне запрещено ночевать не дома. Но у отца много рабочих командировок, а когда его нет, мать разрешает мне оставаться у Асаоки. Отец с ним пока не встречался, а мать видела его не раз, когда я звала его в гости еще в студенческие годы. Он вел себя обходительно и сразу понравился матери. Разумеется, она и сейчас считает, что мы поженимся.

В одном из ящиков его шкафа лежит комплект моих вещей на тот случай, если я останусь на ночь. Я достала оттуда пенку для лица, тоник и потащилась в ванную, еле волоча тяжелое, непослушное тело. Смыв косметику, я быстро приняла душ и переоделась в пижаму. Когда я вернулась, он уже засел в маленькой комнатке на три татами. Из узкой щели полузакрытой перегородки струился свет и доносился стук по клавиатуре. С давних пор день и ночь в его жизни поменялись местами. Я взяла будильник, который стоял у изголовья. Судя по всему, Асаока вставал в совершенно разное время. Сегодня, например, он поставил будильник на два часа дня. Иногда он просыпался в десять утра, иногда – в пять вечера. Я поставила будильник на семь, на час позже, чем дома. Выключила свет, легла в его постель и начала размышлять, что же мне ответить, если он снова начнет говорить о женитьбе. Но не прошло и пяти минут, как я уснула без задних ног.

– Смело ты – в той же самой одежде пришла, – сказал мне дизайнер Оиси, которого я встретила утром у лифта.

– Доброе утро. Вчера у меня был день рождения.

– И что? Ты прямо оттуда? Вот молодежь пошла, ничего не боится.

На нем самом был надет яркий вязаный свитер с большим