Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

После этого он снова выбрал Наташу. Танцуя, они вышли за дверь, в тесный коридорчик, а потом и в другую комнату и там остановились, не отпуская друг друга.

– С Новым годом, – успел проговорить он до поцелуя.

Комнатка была крохотная, в ней с трудом умещались только кровать и стул. В темноте не различить было, что за вещи свалены поверх одеяла – чьи-то пальто, шапки, кашне. Аратов не понял, сама ли Наташа опустилась на постель или подчинилась его воле, и не знал, как быть, оттого что дверь осталась настежь. Он ненавидел себя за то, что в такой момент помнит об открытых дверях и о танцующих за стеной.

– Ты знал, что мы сегодня будем спать вместе? Ты знал это? Скажи, – вдруг, отстраняясь, спросила Наташа, и у него перехватило горло от этого невозможного обещания.

Стало тихо – в магнитофоне меняли плёнку, – и нашей паре пришлось выйти из убежища. Никто, казалось, не заметил, что они уходили – не улыбнулся, не переглянулся; тут увлечённо слушали Прохорова, вспомнившего непомерно длинный анекдот, а младший Трунов, не в силах дождаться конца рассказа и перебивая, предлагал новый тост.

О чём бы затем ни говорилось за столом и какие бы слова ни произносил он сам, с кем бы ни танцевал – думал Аратов лишь об одном, о том, что будет ночью между ним и Наташей и что будет из-за этого между ними в дальнейшие дни и годы, которые ещё днём он мечтал делить вовсе не с нею.

Ему странно было, что так быстро минуло время его свободы, но сейчас он не жалел об этом. Он хотел бы осторожно ласкать Наташу и защищать от кого-то и, решив, что после этой ночи женится на ней – с этой девочкой нельзя было иначе, – вдруг спросил себя, любит ли её, и не нашёл ответа, не зная, можно ли назвать любовью то трепетное, нежное, но смешанное с желанием чувство, которое сейчас испытывал к ней.

Ночью, однако, ничего не случилось.

Едва вечеринка пошла на убыль и заговорили о том, что не мешало бы и соснуть часок-другой, как Игорь с Наташей, не говоря ничего друг другу и не спрашиваясь у хозяина, ушли в уже знакомую им комнатушку. Для него словно и сейчас продолжали звучать её слова: «Ты знал, что мы сегодня будем спать вместе?» Нет, он не знал – и не верил ещё и сейчас, уже целуя её, уже помогая раздеться. Она не стала снимать всё, оставив комбинацию и почему-то – чулки, и он стеснялся сказать вслух, что, вот, порвутся же. Да ему и трудно было бы объяснять такие простые материи: он исступлённо целовал её и говорить тут нужно было бы совсем другое. Только и этого другого Игорь не сказал ей, как не говорил и другим – ещё никогда, никому (этим другим – оттого, что опасался последствий, Наташе – потому, что, не зная, что такое любовь, не хотел бы солгать).

Они почти не спали все эти оставшиеся до рассвета часы, ласкаясь и целуясь, и всё же Наташа то ли вообще не допускала мысли о близости, то ли ждала от Игоря особенных слов или даже единственного слова, которое он так и не произнёс, но одни только поцелуи и позволила ему (нет, не одни, возразил бы он, запомнивший, каким мягким оказался под его пальцами скромный треугольничек). Он сходил с ума от ожидания и внезапной любви, растущей из-за неприступности Наташи, но сказать об этом не получилось у него, ошеломлённого своею же неожиданной, непривычной нежностью.

Их подняла музыка. Прохоров, вставший раньше других, растопил обе печи, включил магнитофон и, усевшись в кухне, рисовал в блокноте.

Наташа, может быть, и проснулась, но не открывала глаз, и лицо у неё было счастливое. Аратов не решился дотронуться до неё или поцеловать. Он подумал, что большего и не нужно будет ему – только просыпаться рядом с милой ему женщиной, каждое утро в течение многих лет. Ещё он подумал, что для этого нужно никогда не уезжать из дома.

Глава II

Все лучшие воспоминанья

Осенью, перед первой командировкой, Аратова совсем не волновало, что ему скоро придётся жить иначе, нежели в столице – само собой разумелось, что на полигоне и установится какой-то особенный распорядок дня, и досуг будет заполняться не тем, что дома, и придётся привыкать к новому окружению, – но ему и мысли не приходило в голову о том, что существование там будет отличаться от прежнего даже физически. Быт испытателей и военных изумил его, и оттого, что ни при каких переменах нельзя обойтись без сравнений; он везде находил нехватку и несоответствие, причём это касалось всё-таки не только вещей, но главным образом – предметов неосязаемых, вроде чтения по вкусу или атмосферы библиотек и галерей. Начитавшись фантастических романов, он готов был предположить, что попал в другой, параллельный нашему мир, обитатели которого дышат совсем не таким же воздухом, что мы, а быть может, вовсе и не воздухом.

Короткий новогодний перерыв открыл ему неизбежность ведения поочерёдно двух жизней: одной, наполненной удовольствиями для ума, – в городе и другой, тяжёлой для тела, – в голодной степи. Начиная какую-нибудь одну из них, Аратов не сразу понимал, что бесполезно требовать от неё преимуществ другой, но не всё тут зависело от его воли, и существовали вещи, которыми он не мог пренебречь. Тоскуя на полигоне без книг, он и теперь не привёз их с собою, оттого что всё равно не в состоянии был обеспечить себя чтением на трёхмесячный срок. Аульской библиотекой он поначалу пренебрегал, считая, что собранное там либо читано им, либо не стоит внимания, а когда в январе, в первые же дни, всё-таки заглянул туда, то был приятно разочарован, обнаружив, что и тут, если порыться, найдётся что читать – не день-другой, а, пожалуй, всю зимнюю командировку. Проблема досуга пока перестала существовать, и он с сожалением смотрел на тех из соседей, что соперничали между собою, придумывая, как лучше убить время; по его мнению, по-настоящему преступным было разбрасываться здесь целыми днями, когда в Москве счёт иной раз шёл на доли часа. Единственным в экспедиции, для кого, казалось, не существовало этих трудностей, был Векшин, обычно до поздней ночи нужно и ненужно корпевший над расчётами. Те, кто в выходные