Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

дальше. Чёрный шар на этот раз задерживался в глубине стока, и Аратов забеспокоился, думая, что теперь нужно ждать нового, ещё более неприятного сюрприза. Через четверть часа он понял, что ожидание напрасно и что это частицу себя, какой будет недоставать, он изгнал, не подумав.

* * *

Давно стемнело, и народ вернулся с работы, и легко было, заглядывая в освещённые окна первых этажей и полуподвалов, узнавать там, за случайно откинутыми занавесками, приметы небогатого московского быта: чайники на накрытых клеёнками обеденных столах, двери, завешанные с внутренней стороны дневной одеждою, сонные кошки на стульях, горшки с цветами, экранчики телевизоров, преувеличенные приставными линзами. Люди, которых удавалось там увидеть, были одеты в удобное им домашнее платье и занимались привычными делами, не маясь ожиданием конца командировки: они жили дома, Символом и вершиной уюта предстала потом перед Игорем голландская печь в комнате Прохорова; хозяин сидел на корточках перед открытой дверцей.

– Существуешь! – вскричал Аратов, пытаясь оглядеться в неосвещённом помещении.

– Мыслю, – согласился Андрей, опуская на пол поленья и приглаживая модную, коротким ёжиком, прическу. – Одновременно кочегарю.

– И всё это возможно? Обалдеть!

– Ты что, недоволен поездкой?

– Поездкой! Ты спрашиваешь так, словно я прокатился до какой-нибудь Малаховки, а не пробыл полтора месяца в местах, где нет жизни. Я не преувеличиваю. Там, знаешь, нечто вроде параллельного мира, в котором привычными нам словами называются незнакомые вещи и из которого невозможно выйти. Я говорю что-то не так, но в том всё и дело, что я пока могу только восклицать, а не рассказывать. А поездка – спасибо, я доволен, конечно, тем, что съездил, а ещё более – тем, что вернулся. Последнее удивительно.

Ему не очень хотелось рассказывать – и, значит, лишний раз вспоминать самому – о полигонных прелестях вроде стужи в комнатах и, казалось, ещё большей – в солдатском сортире, сколоченной из горбыля щелястой будке над выгребной ямой; пожалуй, эти многоместные будки и стали самым большим потрясением. То, что он знал о тамошнем быте, ему самому виделось теперь преувеличением.

– Ты, наверно, припас длинную историю, – перебил его Прохоров.

– Такой длины, что нет аппетита начинать. Тем более, что её захочет послушать и Наташа, и лучше бы отложить этот монолог на потом, чтобы не повторяться.

– Давай, потреплемся, послушаем «маг» – и почувствуешь себя в своей тарелке. Кофе будешь?

– Непременно, я навёрстываю за весь срок, вот и сейчас, по пути, забегал на Неглинку, выпил чашечку. Провёл четверть часа в самой интеллигентной в Москве очереди.

– А там-то, что же, ты не пил?

– Надо было везти с собой: кофе в солдатском магазине – это, знаешь, научная фантастика. Впрочем, не в этом дело: я соскучился не только по вкусу, но и по ритуалу.

– Тогда обставим нынешнюю трапезу как подобает.

– Погоди, прежде похвались, что ты тут наработал.

– Мало я наработал, – махнул рукой Прохоров, включая наконец свет.

Интерьер замечателен был не одною только голландкой, не мольбертом и не железным серым ящиком магнитофона, а тем, что стены в местах, свободных от стеллажей с холстами, книгами и магнитной плёнкой, сплошь были записаны, прямо по штукатурке, картинами; автор говорил, что только так и можно сохранить что-то для себя. Свободного места оставалось – одна дверь, но и на ней теперь появился набросок углем.

– Почти всё время ушло, – продолжал Прохоров, – на старания для одного клуба. Можно догадаться, что результат, как говорил Остап, художественной ценности не представляет. Хорошо, что ты не увидишь. Была у меня тут приличная вещь – её вчера купил прямо с мольберта один физик. Но эскиз остался, сейчас покажу. Этот физик, кстати, обещал поговорить насчёт выставки у них в институте. Публика там понимающая.

– Кто прислал его к тебе?

– Загадочная история. Я даже не знаю, кто впустил его в дом, он как-то сам собою материализовался в дверях, оглядел холсты и ткнул перстом: вот это, мол, нравится особо. Посмотри, это у меня не эскиз даже, а второй вариант. Мне он ближе, и хорошо, что физик не видел. Да я и не отдал бы. Нина называет: «Бедуин». Вещь, конечно – баловство, снова – от головы, а не от души и глаза. Беда с этим. Бедуин – от слова беда.

– Так и надо – от головы. От глаза – фотография.

– Если б знать, что и душа находится в голове…

– Где ж ещё? Бывает, правда – в пятках.

– Вот эту «Белую маску» я писал при тебе? – засомневался Прохоров.

– Да, я видел. Ох, приятелю твоему, Васину – вот кому бы её показать. Знаешь, я был у него перед отъездом.

– Ты – у Васина? – поразился Прохоров. – Как ты к нему попал?

– Случайно встретились на улице. Лицо, как всегда, чёрное, сама скорбь, но я на всякий случай раскланялся – издали, всё равно, думаю, не удостоит, по привычке. А он возьми да удостой. Не только поклона или устного приветствия, но и соизволил и ручку потрясти. Ну, думаю, конец света. Знаете, говорит, мы стоим прямо под моими окнами, так не хотите ли подняться, взглянуть на полотна? Зашли. Квартира завалена доверху: портретики, пейзажики, как на подбор – раскрашенные фото. И представляешь положение: надо хвалить, за этим зван, а сказать нечего! Картины, подозреваю – дрянь, смотреть скучно, но об этом не скажешь, а похвалить – не знаю, за что. Да, говорю, здорово, всё – как по-взаправдашнему, как в нашей полной и прекрасной жизни.

– Постой. Ты что, выпил сегодня?

– Не мешай, – засмеялся Игорь. – У человека вдохновение. Разрядка.

– Так что же с Васиным?

– У него сидела какая-то девица. Видите, говорит, какой Толик трудолюбивый, сколько работает, сколько работает, скоро квартиры не хватит для холстов, и заметьте, какой он замечательный реалист, не то, что все эти «леваки». Очень обидно, говорит, что с ними сейчас так носятся, а настоящее искусство чахнет на втором плане. И тут вышел забавнейший анекдот: среди «леваков», как одного из тех, что уж совсем – поперёк горла, она возьми да и упомяни Прохорова. Бедный Васин даже зубами заскрежетал. Правда, подруга оказалась смышлёная, тотчас смолкла.

– Надеюсь, ты развил тему? Любишь ведь ставить такие опыты.

– Нет, скучно стало. Если она утверждает, что сейчас «леваки»

– на первом плане, то её бы устами да мёд пить, это же чистейшая выдумка, тут и говорить не о чем.

– И если причисляет к ним меня.

– Но всё же, что такое Васин? Теперь, когда я видел работы, хочется знать: он что – художник? Ты-то за кого его держишь?

– Он несчастный человек, – не