Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

– К вечеру все проголодаются. Я своё дело знаю: получку приношу, на зверя хожу, вот, добычу принёс – сайгака. Мужчина не должен возвращаться в жилище без мяса.

– Сам подстрелил? – оживилась Фаина.

– Сам – это в другой раз. Ружья не было, вхолостую ездил, корреспондентом. Но – отведал уже. Еда, доложу вам… Еда! И это на скорую руку, а вот как Фаечка приготовит…

– Раечку попроси, – язвительно улыбнулась Фаина.

– Её же нету, – простодушно ответил Ярош. – Так бы я родную сестрицу заставил – чего уж проще. Тебе пока надо только замочить – и все дела. Вечером приготовим.

– Сделаю, Витя, сделаю, – заверила Фаина.

– Валька гостинец привезла?

– Привезла, да мы побоялись, что испортится.

– Шустрая у меня сестрёнка. Будет ей на орехи.

– А ты, Игорь, что вернулся? – неожиданно обернулась Фаина к Аратову. – Не передумал ли? Петя, чай, заждался.

– Вместе отправимся, – ответил за него Ярош. – Сейчас Фомич подъедет, захватит. На своих двоих скорее не будешь.

– Деловой ты стал парень, Витя. Но скажи, как тебе живётся на площадке?

– У вас тоже не гостиница «Метрополь», – хохотнул он, и Аратов подумал, что разница между площадками и впрямь не так велика, как представлялась недавно: жить чуть лучше или чуть хуже – уже не имело значения на фоне той, постоянно растущей в его глазах, пропасти, что существовала между бытом полигона вообще и – московским, привычным.

– Разница в одном, – продолжал Ярош. – У вас преф до утра, а там – домино до отбоя.

– Вот, значит, чем ты жил.

– Прекрасная, между прочим, игра: полнейший отдых голове. Я бы принудительно ввел её в бригаде анализа, вы ведь и отдыхать-то не умеете путём. «Сухой закон», кстати, не отменили?

– Не беспокойся, – сдержанно ответил Аратов. – Всё на месте. Но, знаешь, тут один чудак – уж не буду пока говорить, кто – едва прилетев, наутро после прописки объявил для себя месячник трезвости. Это ведь просто: как заявишь себя поначалу, так и пойдёт. Да он жалеет, наверно, оттого что за столом – компания, и время идёт быстрее. А сидеть одному в комнате – хоть на четвереньки становись и вой.

Он замолчал, подумав, что негоже говорить такое при Фаине.

– Попробуй выть стоя, – посоветовал Ярош.

– Теперь, Витя, прошло уже, – не обращая внимания на его реплику, проговорил Аратов. – Девочки приехали – и воздух в степи стал другим.

«Дома бы такой воздух», – с горечью подумал он, впервые понимая, что с возвращением домой его одиночество усугубится.

* * *

В толпе пассажиров было неправдоподобно много женщин, Какая-то девушка потрясающей красоты прошла одна, без провожатых, и на неё никто даже не оглянулся: юные лейтенанты не бросились тотчас вслед с шуточками, с прибауточками – поднести чемоданчик, поблизости попросту не было никаких лейтенантов, и каждый человек был одет по-своему. Непривычно блестевшие автомобили на стоянке тоже выглядели каждый по-своему, но – одинаково празднично.

– Давай по десятке до Центра! – кричали таксисты, набиравшие по четыре человека в одну машину – кого придётся.

Езда тоже была особой, столичной ездою, потому что автомобиль не сопротивлялся движению, как «газик», а катился так легко и бесшумно, словно ему и мотор был ни к чему, и потому, что за широкими стёклами открывалось не пустое пространство, а что-то, на чём мог остановиться взгляд: деревья и сельские постройки в снегу, заборы и дорожные знаки, а потом и городские неправдоподобно большие здания, и разноцветные машины, и светящиеся вывески, и игра светофоров – всё это нереальное, как в кино.

Ещё в самолёте он решил сразу же, из аэропорта или метро, несмотря на поздний час, обзвонить знакомых, делясь переполнявшим его счастьем, – но, уже открыв дверь автоматной будки, вдруг передумал, поняв, что, окунувшись сразу в чужую жизнь, убьёт чудесное впечатление от города. Только своей девушке позвонил бы он сейчас – той самой незнакомке, которую искал и, как теперь казалось, встречал где-то, но не остановил, не узнал, и которую сейчас не стоило искать в отпущенные ему несколько дней передышки.

Вдохнув любимый с детства запах метро, Аратов даже приостановился на мгновение – посмаковать, подышать им – и, успев за это ничтожное время оглядеть знакомый вестибюль, он, словно одного этого глотка подземного воздуха не хватало до полного слияния с родным городом, внезапно усомнился: а был ли в самом деле Аул? Он уже допускал, что течение столичной его жизни вовсе не нарушалось и он не переставал быть непременным и умелым участником уличного движения, телефонных разговоров, торговли, бытия коммунального жилища и всего прочего, происходившего в замкнутом пространстве Москвы. С другой стороны, именно возвращение и могло быть неправдой и сном. В его бесспорность поверилось лишь когда Аратов, войдя в свой подъезд, столкнулся там с соседкой по квартире; он обрадовался ей, как родной.

Игожевы жили в нарочитом отдалении от соседей, и когда бы не это, отношения Игоря с Муриной, возможно, были б чуть холоднее; теперь же она явно старалась как-то выделить его, противопоставив родственникам. Он не раз слышал от неё: «Игорь, вы же единственный настоящий интеллигент в этой семье». Она часто давала ему читать то редкое либо модное, что где-то доставала себе, однако непременно обставляла дело так, будто напрасно обучала азбуке недоросля; её менторский тон всякий раз коробил Аратова. Софья Николаевна и сейчас протянула, вытащив из кошёлки, пухлую папку – часть романа, который он давно мечтал прочесть; окончание она могла принести лишь после праздника, и Аратов поскучнел: ему было улетать в первых же числах.

– Вы расстроились? Странно: осенью вы так рвались из Москвы!

– Хорошенького понемножку. Но расстроился я – из-за книги.

– Ещё будет случай. А родственницы вас ждут, не дождутся. Представьте, Варвара Андреевна даже читала вслух ваше письмо.

– Как это – вслух? – растерялся он.

– Старым способом, – хихикнула Мурина. – Усадила в кресло и продекламировала.

«Вам?» – едва не вырвалось у него. Это было что-то новое о бабушке. Софья Николаевна и сама, если и заходила к Игожевым, то лишь по крайней необходимости, обычно – попросить взаймы какой-нибудь пустяк – соли, перцу. Мурина погашала эти мелочные долги с немецкой аккуратностью, и Аратову казалось, что она одолжается не из-за истинной нужды в чём-то, что опоздала или забыла купить (денег она не попросила ни разу), а лишь чтобы позабавиться тем, как меняется при этом, мгновенно становясь ледяным, тон Лилии Владимировны.

– Вот я и думаю, – продолжала Софья Николаевна, – не стоит ли и мне тоже исчезнуть на приличный срок каким-нибудь романтическим способом, чтобы не то, что соскучились, но –