Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

сразу ответил Андрей. – Таланта у него нет ни грамма, это бесспорно, в чём при других обстоятельствах не было бы трагедии, но беда Васина в том, что ему повезло когда-то, в самом начале, или он сделал удачный ход, а теперь это везение кончилось, и он нервничает, не понимая причины. Знаешь, как бывает в таких случаях: обнадёжат, по мягкотелости, а потом и самим назад нет ходу.

– Как бы не прилипло к тебе клеймо «левака».

– Меня эта сторона мало волнует. Мое дело писать.

– В случае чего в стороне не окажешься.

– Тем более можно не торопиться. Наверно, и ты иной раз чувствуешь необходимость пожить спокойно: осмотреться, обдумать что-то.

– Именно сейчас чувствую, – воскликнул Аратов. – Я пока там сидел и ни с кем связи не было, всё думал, как по приезде сразу всех обзвоню, сразу со всеми повидаюсь, а приехал и понял, что нужно как раз противоположное: запереться на несколько дней и без помех прийти в себя. То есть попросту насладиться самим фактом возвращения. К тому же возможность позвонить, повидаться в любой момент с кем хочешь, прекрасна сама по себе и достаточна. Я упиваюсь ею. Хочется тишины – будто мало её было на полигоне. Не в буквальном смысле – тишины, магнитофон-то включи, включи, а чтобы – суеты не было. И высшей математики.

Аратов доволен был тем, что в этот вечер Прохоров не ждал Нину, и они могли поговорить наедине. О таких неторопливых беседах в старом арбатском доме Аратов постоянно с грустью вспоминал в Ауле – может быть, более всего другого его угнетала невозможность прийти сюда в любую минуту, чтобы поделиться важным, спросить совета или просто отдохнуть. Ему нравилось, что здесь часто собирались люди самых разных профессий, всякий раз новые; повторно приходили, в основном, только художники, но этих Аратов почему-то не любил, особенно Васина, который вечно брюзжал и говорил гадости хозяину.

Тот был одинок еще более Аратова, вовсе не знал родных – вырос в ашхабадском детдоме – и, наверно, это его одиночество или зависть к другим, устроенным, сделали его насторожённым и мрачным. Впервые Аратов увидел его на фестивальной, пятьдесят седьмого года, выставке – Васин раздражённо спорил с целой группой студентов; но там и многие раздражались в споре. Второй раз они встретились в столовой, куда Аратов с Прохоровым зашли случайно – и стали свидетелями неприятной сцены с официанткой, которую Васин, видимо, бывший тут завсегдатаем, называл по имени. Сцена вышла из-за того, что он попросил чаю и, не только не получив ещё, но пока лишь заказывая – горячий, уже возмущался тем, что горячего-то как раз и не будет, а непременно принесут тёплые помои. Аратов тогда покраснел, словно расстроенная официантка могла подумать, будто он заодно с этим человеком. Сославшись на спешку, Прохоров сделал так, что они не задержались в столовой.

После этой встречи Васин перестал замечать Аратова – появляясь у Андрея, даже не здоровался, а, входя в комнату, как в пустую, молча пересекал её по диагонали, уставясь в пол, и поднимал глаза только у самого мольберта.

– Берут? – обычно спрашивал он о новой работе.

– Почём же мне знать? Она не окончена ещё, – поначалу равнодушно бормотал Прохоров, а потом стал говорить так: – Возьмут, конечно. А останется мне – ещё лучше.

Ему и в самом деле оставалось почти всё, кроме того, что он раздаривал. Продажа картины бывала случаем исключительным.

– Чёрт знает что, – была обыкновенная реакция Васина. – Это какой-то подлый закон природы: успех приходит к одним малярам. А у тебя к тому же нет ещё и элементарного мужества всё это сжечь, сжечь. Вот и голландка топится.

– Поди, Толя, вон, – мягко отвечал Прохоров.

* * *

К даче, притулившейся на краю глубокого оврага, летом, наверно, ходили напрямик, краем поля, а теперь пришлось сделать изрядный крюк по тропинке, плохо утоптанной после снегопада. На пути лежала деревня, после которой дорожка и вовсе пропала – в пределы дачного поселка вёл только чей-то одинокий след. Салазки оказались бесполезны, и тяжеленный магнитофон (не прохоровский стальной, а деревянный, но всё же – ящик) по очереди несли на руках. Груза вообще было в избытке – по настоянию Аратова, по горло сытого недавней полупоходной жизнью. «Никаких гранёных стаканов, – заявил он. – Пусть будет посуда, какую не стыдно поставить на белую скатерть. Заодно пусть будет и сама скатерть. И одеться предлагаю, по возможности, по-вечернему, как если бы собирались – в ресторане». Попроще было решено одеться только в дорогу.

Ели стояли в белых шапках, и Аратов, уже празднично настроенный, думал: сказка, сказка. То, что дача была выстужена, только придавало затее оттенок приключения. Было их семеро: Прохоров с Ниной, Аратов, Наташа и хозяева дачи, братья Труновы, из них старший, Юрий – с женой. Труновы жили по соседству с Андреем – из окон их высокого этажа как на ладони был прохоровский дворик; знакомство было давнее, но в последние годы встречи стали редки, случайны, и несколько дней назад Юрий также случайно окликнул на улице Андрея; они обменялись необязательными репликами, посетовали, что отходят друг от друга, отягощённые семьёй или работой, и вдруг решили, тряхнув стариной, провести вместе новогоднюю ночь. Прохоров, правда, поколебался, опасаясь, что они стали уже чужими, но соблазн был велик: лес, дача, катание на санках.

Аратов не пришёл в восторг от этого варианта, от общества Наташи, но ему поздно было выбирать, всё решилось до его приезда – надо было радоваться, что сложная проблема отпала сама собою. В школе, в институте ли всякая вечеринка ставила два вопроса: где и с кем; первый вопрос перестал тревожить после сближения с Прохоровым, второй, теряющий корни в унылых годах раздельного обучения, до сих пор не утратил остроты.

Говорить, когда шли с поклажей, гуськом, было трудно, и каждый думал о своём. Места в наступившей темноте вдруг показались Аратову похожими на те, куда он летом заезжал на велосипеде, и он вспомнил тогдашнюю встречу – девушку с собакой, потерянную по его собственной воле. Игорь ничего не знал о ней, даже не спросил тогда имени и сейчас пожалел об этом: может быть, как раз об этой девушке он мечтал всё последнее время. Он решил, неожиданно для себя, что должен разыскать её, и удивился себе: почему не искал раньше? – теперь, из-за близкого отъезда, это приходилось откладывать до весны.

Вернувшись к действительности, он снова затвердил про себя: сказка, сказка. Позже и возня с дровами и с печкой тоже показалась