Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

вовсе не находили себе дела, банально обращались к спирту или картам. Аратов почти не участвовал в пирушках, а картёжников не понимал; поначалу он добродушно подтрунивал над ними, но скоро его терпение начало иссякать. В новом жилище, выделенном бригаде в январе, единственный удобный для игры стол стоял в большой проходной комнате, где спал Аратов, и хотя преферансисты играли при настольной лампе с глухим колпаком и говорили шёпотом, он из-за раздражения бессмысленностью их занятий, не засыпал, пока те не расходились; никакой иной шум не мешал бы ему. Не желая понимать всех этих «мизеров», «тёмных», внезапного оживления Еленского: «Я на тебя зуб рисую. Да ты глянь, что я нарисовал!» (с предъявлением рисунка отнюдь не зуба), – Аратов с сожалением вспоминал о недавних ночах, когда из-за невозможного холода приходилось спать в шапке, опущенные уши которой глушили звук.

Игроки бывали самые разные – на огонёк заходили то военные, то смежники, – сменяли друг друга, и лишь Еленский никому не уступал своего места. В одну из суббот, когда обычно собирались лучшие силы, он, задержавшись с Аратовым на совещании и опаздывая на эту большую игру, предложил пойти кратчайшим, но самым неудобным путем. Погода была не лучшей для прогулок: в середине марта вернулись ветер и стужа, и не пройдя и сотни шагов, Аратов пожалел, что не остался в проходной поджидать попутную машину. Идти пришлось против ветра, только по направлению которого и можно было сверять свой курс: огней посёлка не видать было за поднятой в воздух пылью.

– В гробу я видал такие прогулочки, – скоро сдался Еленский. – Продувает до костей.

– Кто ж виноват? – проворчал Аратов. – Надо было поторопиться, пока не разъехались машины. Всё равно уж, сиди не сиди – ничего не высидишь. На усталую голову верного пути не найдёшь, тут нужен импульс извне.

– Ты прав, юноша, но тебе-то будет импульс: посадочный талон уже в кармане.

– Может, погодить, не уезжать? – спокойно предложил Аратов; у него язык не повернулся бы сказать такое в первый месяц командировки, но сейчас шел ужё третий, начальная острая тоска утихла, и он, наверно, без лишних споров согласился бы при надобности остаться и на одну, и на несколько лишних недель.

– Нет уж, давай не перетакивать. Бог даст, в мае-июне начнём летать, вот тогда впряжёшься уже по-настоящему. Пойдут работы в контуре, так что используй московское время для подготовки.

«Неужели просижу тут всё лето? – ужаснулся Аратов. – А отпуск? Первый отпуск!»

– До сентября, значит? – упавшим голосом спросил он. – Или до снега?

– Как пойдёт, – спокойно ответил ему начальник. – Если как сейчас, то…

Последняя их работа была и в самом деле в своём роде выдающейся: почти все отказы, какие поодиночке встречались в предыдущих пусках, случились и в этом.

– Напрасно я не поехал с Димычем на старт, – сказал Аратов.

– Думаешь, помог бы?

– Всё было бы в порядке – из-за того уже, что мне, грешным делом, хочется наконец-то увидеть аварию и взрыв. Так хочется и так интересно, что знаю: не увижу.

– У многих бывает такое ощущение, что вот, был бы там собственной персоной… И знаешь, я думаю, человека в таких случаях надо непременно пускать на площадку. Вдруг и в самом деле удачная работа – пусть потом верит в свою интуицию.

– А если наоборот? – возразил Аратов, отставая немного, чтобы завязать шапку. – Ну и погодка. Просто не выгребаю против ветра, совсем как рули на нашей ракете. Кстати, наша единственная версия о сухом трении выглядит жалко.

– Да, тем более, что твердим мы о ней давно, а ракеты продолжают ломаться. Только почему ж – единственная? Сам знаешь, что им, наоборот, числа нет, да не на всякой удаётся настаивать. Мы же не в детском саду, и я, не имея на руках стопроцентных доказательств, и рта не могу раскрыть. Видишь ли, у нас – интуиция и опыт, а у прочнистов – расчёты и честь мундира. Вот и воюй.

– Слушай, а почему мы встали?

– В самом деле… Но, знаешь, если не двигаться, перестаёшь думать о ветре.

– Сейчас даже палатка кажется защитой. Но как они там выносят такие морозы?

Они приблизились к палаточному городку солдат-строителей, который издали, с бетонки, всегда казался Аратову забытой декорацией: не хватало смелости представить себе людей, спасающихся от жестокого мороза всего лишь за слоем ткани. Но теперь видно было, как двигаются тени за тусклыми, залепленными пылью окошками и как дым срывается ветром с жестяных труб.

– И мы с этого начинали, – сказал Еленский. – Смотри, смотри, как люди живут. Для тебя хорошо, что застал это. Они, наверно, последнюю зиму – так.

– Подозреваю, что и наш коттедж, и бараки, и эти палатки – один чёрт. Охотно поверю, что в этих ещё и теплее.

Испытатели занимали теперь половину щитового домика, стоявшего на отшибе, в полукилометре от последних строений Аула; во второй половине жили анализаторы из КБ Беляева – основного их смежника. На старом месте, в бараке, оставались только девушки и Еленский, не захотевший расстаться с отдельной комнатой. В домике условия были не лучше – в ветреную погоду тепло там не держалось, а дневальный, обслуживавший ещё и (вернее – в основном) командирскую гостиницу, топил нечасто, и только то и казалось достоинством, что за жильцами не было постороннего глаза. В первые дни у жильцов пользовалась успехом шутка: «Не засыпай, замёрзнешь, как ямщик в степи», – и люди приноровились ложиться одетыми, в ушанках. Лишь к февралю за домиком закрепили отдельного дневального, который и по ночам приходил пошуровать в топке.

В отличие от прежнего жилья, домик был как бы собственной территорией, и девушки почти каждый вечер проводили здесь, где все были – свои. Возвращаться потом без провожатых они не решались – ходьбы получалось с четверть часа через пустырь, по холмам, мимо стройки, в кромешной тьме. В отсутствие Яроша его сестру и Раю провожали по очереди, выждав часок после ухода Гапонова с Фаиной, чтобы дать тем побыть наедине; эта возможность пропадала, кажется, впустую.

В этот час все уже, наверно, были в сборе, и, торопясь, Аратов с начальником пошли от палаточного городка напрямик, через стройку, и так трудно было пробираться в темноте через мешанину траншей, неведомых каких-то механизмов, штабелей кирпича и шлакоблоков, что дорога показалась вдвое длиннее обычной. Оба вздохнули с облегчением, когда наконец увидели вдалеке одинокие огни своего домика.

Тем более одиноко выглядел домик, что стоял высоко, на бугре, и на крыльцо вели два десятка ступенек; за ним простиралась обширная, чёрная теперь низина,