Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

с отцом, молчаливо подбадривая друг друга. Если начинали с утра пораньше, к полудню все было готово. Насколько помнил Джек, отец никогда не жаловался, что у него что-то болит. Он всегда казался прочным, как гранит, прочным и несгибаемым. Но Сонни умер молодым, в сорок два года, так что, может, у него ничего и не болело так, как у Джека сейчас. Или, может, когда он вернулся домой с китобойного судна, после того, что там выдержало его тело, все остальное не казалось таким уж тяжелым.

У Джека никогда не получалось представить отца китобоем, хотя он то и дело слушал его истории об этом времени, хотя они окружали его детство полумифическим ореолом. По правде говоря, сейчас ему сложно было воспроизвести четкий образ отца, отличный от того, что остался на фотографиях. Теперь в памяти его хранилось лишь нечто общее, без деталей: впечатление о нем, о его живости, молчаливой решительности, преданности работе и семье, его ярости. И, разумеется, его любви. Хотя Сонни, кажется, никогда не пользовался словом «любовь», по крайней мере Джек того не помнил, он ни на минуту не сомневался, что отец любил его, что хотел лучшего для своей жены и своего мальчика. Еще в юном возрасте Джек чувствовал, что отцовский гнев не что иное, как непонимание. С годами, думал Джек, отец бы смягчился.

Он попытался воскресить лицо Сонни в памяти, но ему было сложно сосредоточиться. Каждый раз, когда он пытался вспомнить что-то конкретное, мысли расплывались, и он терял нить. Его дыхание стало глубже, и он беспомощно провалился в сон.

На него кричала мать. Не сердито, но с какой-то настойчивостью. Она звала его по имени. Снова и снова, только громче. Но ответить ей не удавалось – Джек не мог разомкнуть рта. Он смотрел на нее: черты ее лица выцветали за давностью лет или, может…

– Джек, просыпайтесь!

Он открыл глаза.

Прошло сколько-то времени. Он сразу это заметил, но не смог бы объяснить, как именно. Может, из-за света. Солнце находилось ниже, чем когда он прилег отдохнуть.

Второе, что он заметил, когда сел ровнее, была Вейла с подносом в руках; она смотрела на него с беспокойством.

– С вами все хорошо? – спросила она.

Джек молча кивнул: он не был готов говорить спросонья. Во рту пересохло. Он посмотрел на часы: прошел почти час.

– Я принесла печенье и чай с соком, – сказала Вейла. – Это мамочка предложила. Хотите?

Джек растерянно кивнул.

– С удовольствием, – сказал он. – Спасибо тебе, и маме тоже передай спасибо.

Вейла приблизилась и поставила поднос рядом с ним. На нем были термос, бутылка сока, два пластиковых стаканчика и пачка печенья. Джек редко видел что-то настолько аппетитное.

Сама она села на траву с другой стороны подноса.

– У меня не получится открыть сок, – сказала она. – Открывайте вы.

– Давай.

Джек вытер ладони о комбинезон, поставил рядом два стаканчика, открыл бутылку и налил.

– И давно ты тут стоишь? – спросил он.

Она пожала плечами:

– Не знаю. Я позвала вас по имени раз пять, но вы не отвечали. Я позвала снова, и вот вы проснулись.

– Мне показалось, что ты моя мать, – сказал Джек. Вейла недоуменно уставилась на него. – Я имею в виду, во сне, – и он добавил: – Поэтому я и растерялся.

– А почему вы так лежали?

– Да просто устал, вот и все. Весь день тут работал, а я уже… ну, давно таким не занимался. Или, мож, староват стал.

Вейла отхлебнула сока, держа стаканчик обеими руками.

– А сколько вам лет? – спросила она.

– Шестьдесят два.

– Ого, как много!

– Иногда так и чувствуется, – Джек сделал глоток сока и потянулся за печеньем. – А тебе сколько лет? – спросил он.

Он вытащил из пачки два печенья и передал одно Вейле.

– Восемь лет и пять месяцев. У меня день рождения в марте. А когда у вас?

Джек задумался:

– В следующем месяце, – сказал он. – В восьмом.

– Ух ты, уже скоро, – сказала она.

– А то.

– А можно прийти к вам на день рождения?

Джек засмеялся:

– Если б я его праздновал, то, конечно, тебя пригласил бы. Правда, кажись, я не отмечал день рождения примерно с твоего возраста.

– Ого, – сказала Вейла. Она расстроилась, но Джек не мог сказать наверняка из-за чего. – А это что такое? – спросила она, когда снова развеселилась.

Она указывала пальцем куда-то вдаль, где над канавой качались высокие шпили дудника.

Джек сказал ей.

– Это мои любимые цветы. Мне нравится, что они выглядят как один цветок, а на самом деле их тысячи.

Он сорвал один стебель и протянул Вейле, чтобы показать, что одна пушистая головка на самом деле состоит из кучи маленьких, а они, в свою очередь, собраны из крошечных светлых соцветий. Вейла молча уставилась на растение, даже не переспрашивая, почему ему оно нравится.

– А у тебя есть любимый цветок? – спросил Джек.

Она покачала головой.

– У мамочки есть, – сказала она. – Вот только не знаю, как называется.

Джек значительно кивнул.

– А что вы тут делаете? – Вейла указала на тачку.

– Дак дорогу выравниваю, чтобы она не повредила машине. Я засыпаю эти ямки каждое лето.

– А кто их выкапывает?

– Дождь, – Джек доел печенье и взял другое.

Вейла смотрела на него и не могла понять, разыгрывает он ее или нет.

– А что случится, если вы не будете их засыпать?

– Думаю, они станут еще больше. Тогда мне придется оставлять машину около вашего дома и идти пешком до своего.

– Ну, у нас как раз есть место для еще одной машины. Папочка свою забрал.

– Спасибо за предложение, – сказал Джек, – но, наверное, лучше, если я буду доезжать до своего. В целом, так проще.

– Мне тоже так кажется, – Вейла отрицательно покачала головой, когда он предложил ей еще печенье. – Мне разрешили только одно, – и она добавила: – А можно с вами?

Джек улыбнулся:

– Конечно. Здорово, что ты предложила. Но мне кажется, тачка будет для тебя тяжеловата, по крайней мере со щебнем.

– А можно везти пустую?

– Давай. Тогда ты, если хочешь, вези пустую тачку к дому, а я буду ее наполнять. Как тебе такой вариант?

Вейла кивнула, набив рот печеньем, несмотря на указания матери. Она поднялась на ноги; поднос с едой остался лежать на траве. Джек сложил стаканчики и налил себе чай в крышку от термоса. Он решил, что к тому моменту, как они вернутся с тачкой, чай остынет.

Вейла уже была около тачки. Она с трудом опустила ручки – то ли они были для нее неподходящей высоты, то ли она