Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

месяцев после того, как он вернулся из Глазго, а родители пропали (скорее всего, утонули), Джек столкнулся со страданием, которому тогда он не мог дать имени. Не мог сказать ничего хорошего. Люди были добры к Джеку. Соседи, друзья его родителей. Они приглядывали за ним, приглашали на обеды, помогали по хозяйству. Они пытались удержать его на плаву. Джек видел их доброту, но она отскакивала от него, как свет отражается от лезвия. Он чувствовал себя непроницаемым. Точнее сказать, не чувствовал. Он просыпался утром, работал, ел, засыпал. Больше ничего. Один день сменялся другим, а он существовал словно только наполовину. Он жил, но не был живым.

А хозяйство разваливалось. Той же осенью Джек продал отцовских ягнят – точнее, уже своих ягнят – и зарезал взрослых овец. Новых покупать не стал. Ближе к зиме Джек не выпустил барана из загона, тот остался там один. Наконец, в отчаянии, баран перепрыгнул через две изгороди и повалил третью, чтобы только добраться, куда ему хотелось. Эндрю-старший с огромным трудом увел животное к себе.

Дела копились. Ремонт требовался все чаще. Еще и во время шторма повредило гараж: с крыши оторвало лист металлочерепицы, он упал на середину дороги, а в крыше еще несколько недель зияла дыра.

Иногда Джеку казалось, что его тело гораздо тяжелее, чем он может поднять. Каждое движение требовало гораздо больше сил, чем у него было. Он не находил утешения. Он был дома, но в то же время крайне далеко от всего, что это слово обозначает. Как будто дрейфовал на волнах, и на воде его удерживал только воздух в легких.

Потерянный. Отчаявшийся. Разбитый.

Джек почти сразу отказался от хозяйства и поля. Оно требовало слишком много заботы – и он не находил в себе этих сил. Он с огромной неохотой шел на поле и делал там только самый минимум. Животные заслуживали лучшего. Земля заслуживала лучшего.

Когда он впервые заговорил о продаже, Эндрю-старший скривился и покачал головой.

– Как пить дать пожалеешь, – сказал он, глядя через дорогу на свои поля. – Годик-другой, и передумаешь. Оно к тебе еще придет.

Эндрю видел, что Сонни трудился на поле не покладая рук, видел, сколько времени и сил было в него вложено. А для Эндрю это значило немало – такой уж он был человек. Имело для него смысл. Его обижало, что Джек бросает все на ветер, продает, будто бы это просто земля, и все. Джек все видел. Но он также видел сочувствие Эндрю, его горе. Он видел его повсюду. Может, сладить с Сонни было не всегда легко, но его смерть, смерть Кэтлин ранила людей. Ошибка, которую не исправить. Рана на теле общества. Люди смотрели на Джека, и им было больно. И он не мог скрыться от этой боли. Иногда ему казалось, что ее источник – он сам.

Эндрю согласился купить землю при условии, что Джек повременит с продажей год. Ему не нужна была земля, более того, он даже не хотел ее покупать, но он также не хотел, чтобы она досталась кому-нибудь другому. Он предлагал все возможные пути отступления, какие только мог придумать, и обещал продать землю обратно по той же цене в любое время в будущем. Но Джек ни разу не пожалел о своем решении. Продажа, хоть и щедро сдобренная виной, когда Джек думал об отце и Томе, по большей мере принесла ему облегчение. Избавившись от земли, он ни разу не захотел ее вернуть. Ему было необходимо – да-да, именно необходимо – жить, не неся ответственность ни за кого и на за что, кроме себя.

Это чувство так никуда и не ушло. Джек прожил жизнь, не отчитываясь ни перед кем, кроме самого себя и своих многочисленных работодателей, ни один из которых никогда не требовал от него больше, чем он мог дать. Без сомнений, это была свободная жизнь. Связей у Джека почти не имелось, обязательств – совсем немного. Эта свобода была необходима, чтобы выжить, чтобы выкарабкаться из ямы, в которую он провалился после смерти родителей. И он всегда оставался благодарен Эндрю за то, что тот дал ему такую возможность.

Но вот свобода… Что ж, Крис Кристофферсон был прав[41].

Джек тогда потерял почти все. Он ушел, оставив себе ровно столько, сколько хватало на жизнь.

Однажды утром (оно было теплее предыдущего, когда с востока пришло резкое похолодание) Джек уже собрался выйти на прогулку, как его окликнули с другой стороны дороги. Повернувшись, он увидел торопливо бегущую к нему Вейлу в красном дождевике. Она заметила, что он на нее смотрит, и помахала. Джек с Лореттой остановились у гаража.

– Разве тебе не нужно быть в школе? – спросил Джек, когда она подошла к нему.

Вейла потянулась погладить Лоретту, но та увернулась, будто бы обидевшись, и скользнула в огород.

– Так только половина седьмого, – сказала Вейла.

Джек готов был поклясться, что она приуменьшила время.

– Мы с Лореттой обычно по утрам гуляем вместе, – сказал он Вейле.

– Знаю. А можно с вами?

– А ты откуда знаешь?

– Мы видели вас дома из окна. Каждый раз видим.

Удивительно, подумал Джек, оказывается, у него была компания, а он и не знал.

– А мы хоть успеем вернуться к твоим урокам?

– Мамочка сказала, что успеем, если поторопимся. Она говорит, что вы обычно гуляете где-то сорок пять минут.

– Ну хорошо, тогда пошли.

Поначалу Вейле нужна была помощь. Она не могла так же легко, как Джек, перелезть через изгородь или проскользнуть под проволокой, как Лоретта. Поэтому Джеку пришлось поднять ее на руки и опустить по другую сторону изгороди. Вейла улыбалась во весь рот.

Лоретта будто бы поняла, что это не обычная прогулка: она бежала перед ними по полю, затем останавливалась и, как дозорный, дожидалась, пока они не догонят. Хотя Лоретта любила компанию Джека, за пределами сада она всегда держалась в нескольких метрах от него и не давалась в руки. Всякий раз, как Вейла пыталась ее поймать, Лоретта бежала быстрее и не позволяла себя коснуться.

– Не обращай на нее внимания, – сказал Джек. – Когда мы гуляем, ей кажется, что она дикая кошка. Такая вся взбалмошная, держится особняком.

– Каким особняком? – переспросила Вейла.

Джек рассмеялся:

– В смысле держится в стороне, как будто знать тебя не знает. Когда мы дома, она только и делает, что лезет обниматься, а тут, на улице, она больше сама по себе.

Вейла обдумывала услышанное:

– Интересно, а у меня получится научить ее любить обниматься на улице?

– Хм, сдается