Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

Следом за кошкой он прошел на кухню. Бросил конверт на стол и отправился за очками в гостиную.

На конверте не было ни штампа, ни адреса – да и почтальон обычно приходил позже. Отправитель написал только имя – крупными аккуратными буквами. Джек сел, открыл конверт и достал почтовую открытку, на лицевой стороне которой была фотография черного дрозда на изгороди. Письмо с обратной стороны было написано дважды. То, что слева, писал ребенок: кривые, неуверенные буквы и несколько ошибок. Справа был перевод, написанный четким взрослым почерком. Он прочитал оба письма, затем перечитал их вновь.

Дорогой Джек! Приглашаем Вас на Ваш день рождения. Он пройдет в нашем доме в пятнадцать часов в следующую субботу. Пожалуйста, скажите, какой торт вы хотите. Мы испечем его для Вас. Вейла.

Джек положил открытку на стол и снял очки, а потом натянул правый рукав рубашки на ладонь, чтобы утереть глаза.

Lonely Mountain

I will climb that lonely mountain, the one that watches over me.

I will stand upon its shoulders, just to see what I can see.

I have had my share of troubles

Troubles followed me around.

Some I've buried deep within me

Some I've buried in the ground.

I will climb that lonely mountain, the one that watches over me.

I will stand upon its shoulders, just to see what I can see.

Seems to me that every new day

Goes faster than the one before.

So many days lie far behind me

Like on some cold and foreign shore.

I will climb that lonely mountain, the one that watches over me.

I will stand upon its shoulders, just to see what I can see.

I've known pain and I've known sorrow

But my life it has been blessed.

There is light with every shadow

I've known love and tenderness.

I will climb that lonely mountain, the one that watches over me.

I will stand upon its shoulders, just to see what I can see.

Одинокая гора

Я взойду на ту одинокую гору, что не сводит с меня глаз,

Я заберусь на ее вершину, чтобы увидеть, что откроется передо мной.

И я набрал неприятностей,

Они преследовали меня повсюду.

Какие-то я похоронил в душе,

Какие-то похоронил в земле.

Я взойду на ту одинокую гору, что не сводит с меня глаз,

Я заберусь на ее вершину, чтобы увидеть, что откроется передо мной.

Мне кажется, что каждый новый день

Пролетает быстрее предыдущего.

Так много дней за плечами,

Лежат на холодном чужом берегу.

Я взойду на ту одинокую гору, что не сводит с меня глаз,

Я заберусь на ее вершину, чтобы увидеть, что откроется передо мной.

Знавал я боль, знавал и горе,

Но жизнь моя была блаженной,

Тени без света не бывает,

И в жизни моей случались и любовь, и ласка.

Я взойду на ту одинокую гору, что не сводит с меня глаз,

Я заберусь на ее вершину, чтобы увидеть, что откроется передо мной.

Приход

1975–1978

Перемены пришли в семидесятых. Они наступали медленно, но затем развили такую скорость, что их было уже не остановить. Редкие шепотки стали слухами, слухи – новостями, новости – потрясениями, подобных которым на островах раньше и не видывали.

Перемены пришли с нефтью: голоса американцев, англичан, здоровенные корабли и запах денег. Нефть.

Ничего путного из этого не выйдет, думали люди поначалу. Да они уедут, переберутся куда-нибудь еще. Куда-нибудь, откуда они прибыли, куда проще добраться.

Но голоса крепчали, а запах превратился в вонь. Те, кто имел влияние – на Шетландских островах оно становилось властью, – распахнули объятья и протянули руки. Приезжайте сюда, говорили они, мы в долгу не останемся. Только играть придется по нашим правилам. И те, кто поверил им, остались в выигрыше. Нефтяные компании просили правительство положить конец этому нахальству, но правительство отмахнулось и закрепило его в законе: на Шетландские острова пришла нефть, и, чтобы добывать ее, компаниям придется раскошелиться. Они смогут строить свои вышки, но только там, где им скажут.

Опасаясь, что правительство может предложить такую сделку и в других местах, компании без лишнего шума согласились. Только на этот раз, сказали они. Только на этот раз.

Так началась стройка.

Никто и не понял, почему преобразования вызвали у Сонни Пейтона такую ярость, такое бурное негодование. Не поняли ни жена, ни друзья, ни сын. Сонни, который ступал по китовому жиру, который построил половину дома на деньги от этой вязкой вонючей субстанции, не мог вынести даже мысли о нефти. Позор, говорил он. Какой же невыносимый позор. У него не было времени на тех, кто превозносил Совет Шетландских островов, кто видел в их действиях проницательный и отважный вызов. Вот же проститутки, говорил Сонни любому, кто слушал. За каплю черного золота продают нас с потрохами.

Конечно, так думал не только он один. Были и другие, они чувствовали то же самое, боялись, что может произойти с культурой и обществом островов, возмущались требованиями этой отрасли, не хотели становиться частью этих неудержимо надвигающихся перемен. Но мало кто протестовал столь же яростно, сколь Сонни.

У него даже появилось нечто вроде репутации: он прослыл вспыльчивым, шумливым и неблагодарным. Раньше о нем отзывались как о мужике серьезном, к чьим словам прислушивались. Он был рассудительным. Может, и не мудрец, но из тех, кто сначала думает, а потом говорит. А теперь его было не утихомирить. Он ораторствовал перед гостями. Почтальон, соседи, друзья, прохожие слышали эти речи уже тысячу раз – в Хамаре и раньше гости бывали нечасто, а сейчас люди и вовсе предпочитали обходить его стороной. Он ораторствовал в магазине, на почте, в маленьком пабе в Тресуике – он повторял одни и те