Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

денется, правда? – она снова засмеялась. – А ты чувствуешь себя стариком? – спросила она после недолгого молчания. – Прости, странный вопрос. Просто я думаю об этом иногда. Порой смотрю на Вейлу и чувствую себя совсем уже дряхлой. А порой поверить не могу, что мне вообще доверили ребенка. Иногда чувствую себя как младенец за рулем бульдозера. Совсем не в своей тарелке.

– Да, – сказал Джек, – так и есть. Порой я чувствую себя очень старым. Но это чувство со мной давным-давно. Еще когда я был моложе тебя, – он наклонился погладить Лоретту, которая теперь лежала перед ним на боку. – Только это целиком моя вина.

– Твоя вина? – он слышал, как Сара улыбнулась. – Как старость может быть твоей виной?

– Не старость, – сказал он, – а то, что я чувствую себя таким. Я дал этому случиться. Как будто однажды сел и больше не захотел подниматься.

– Понятно, – сказала Сара. – Кажется, я знаю, о чем ты. Наверное, в этом есть что-то успокаивающее.

– Иногда так и есть, – сказал Джек – его удивило, о чем он, сам того не желая, рассказывал Саре.

– Ну, – протянула она, – а знаешь, что заставит тебя почувствовать себя очень старым? Точнее, нас обоих? Твой день рождения, который организовывает маленький ребенок, – она прочистила горло и заговорила спокойнее. – Пожалуйста, не удивляйся, если праздник выйдет не совсем таким, какой бы тебе понравился, – сказала она. – Обещаю, я постараюсь сделать все возможное, чтобы всем было весело.

– Спасибо. Дождаться не могу, честное слово, – он задумался, что еще можно добавить: – Ах да, шоколадный торт будет в самый раз. Он тоже мой любимый.

– Договорились, – сказала Сара. – Шоколадный так шоколадный.

Джек где-то вычитал, что в кантри-песнях прошлое превращается в миф, а настоящее – в вымысел. Хотя, может, он и не вычитал это вовсе. Может, он сам подумал об этом, забыл, а потом снова вспомнил, но так, будто эти мысли принадлежали кому-то другому. Сейчас он не мог сказать наверняка. Да и какая разница. В песнях вообще нет ни слова правды. Или все они – правда. Но даже если так, исход один: песни принадлежат другому миру, в котором правда есть все и одновременно ничего. И слушать их – это как стоять перед прозрачным стеклом, на границе между этим и другим миром, и вглядываться внутрь.

Но стекло обманчиво. При определенном освещении оно превращается в зеркало, отражая слушателя. Тот видит свое лицо, свои конечности, свое сердце. При другом освещении стекло полностью пропадает, так что кажется, будто сквозь него можно попасть – буквально шагнуть – в другой мир. Кажется, будто между двумя сторонами не существует никаких преград.

За окном же всегда следит певец. По крайней мере, так казалось Джеку, но мысли потихоньку ускользали от него. Задача певца, его единственная цель – это удержать стекло на месте, выставить его перед собой на несколько минут, чтобы слушатель мог заглянуть внутрь и увидеть все, что он хочет.

Пение немного похоже на актерство, на обман. Задача – убедить. Не важно, написал ты текст сам или нет, нужно спеть его так, будто в нем правда, создать иллюзию честности.

Метафора Джека утратила четкость. Она подернулась дымкой и покоробилась по краям – и все же казалась почти целостной.

Он считал, что в музыке соседствуют два вида искусства, два вида уловок: текст и исполнение. Правильный певец оживит даже самую посредственную песню, хорошая песня переживет даже самое халтурное исполнение.

Поэтому о песне сложно говорить как о чем-то цельном. Это не вещь, как книга или лопата. У нее другая жизнь. Или даже жизни. Песня, скорее, как… Джек попытался отыскать подходящее сравнение, но в голове было не пойми что: как перчаточная кукла. Прозвучало странно. Совсем неубедительно. Он попытался вернуться назад, в самое начало. Песня, скорее, как…

Снова подул прохладный ветер; несколько минут Джек старался не замечать его, но сейчас ветер не давал ему покоя. Джек глянул на Лоретту – свернувшись в клубок, она спала рядом с ним на скамейке. Он положил руку ей на животик, она вздрогнула, а затем потянулась и зевнула, не открывая глаз. Она знала, чья это рука.

Джек вспоминал, о чем думал до этого: окно между двумя мирами, иллюзия честности, двойная жизнь песен. Он попытался связать образы воедино и привести к какому-нибудь выводу, чтобы придать идее смысл. Но сейчас в его мыслях была только кукла – маленькая грустная кукла с деревянной головой и алым нарядом, как из театра Панча и Джуди[42]. Он думал о том, как одна кукла бьет другую палкой по голове. Он думал о младенце, крокодиле и связке сосисок[43]. Все потеряло смысл.

Неспособность связать мысли воедино часто расстраивала Джека. То и дело бывало, что он о чем-то думал, но вдруг нить обрывалась, и мысль, толком не закончившись, рассыпалась на части. В голове у него царил полный бардак.

Сегодня утром он слушал песни об утраченной любви. Он прерывал их на полуслове, менял диски, вытаскивал один из стереосистемы и вставлял другой, а затем еще один, будто искал что-то конкретное. Но ничего подобного.

Слушая, он раздумывал над тем, что оценивать песню по тексту совсем не то, что оценивать исполнение, что качество первого можно услышать, но качество второго можно только почувствовать.

Он включал Эрнеста Табба, поющего проникновенно и сладко. Даже если певец и чувствовал горечь утраты, по голосу было не понять. Он включал Джерри ли Льюиса – тот звучал как зверь в загоне, величественный и опасный. Он включал Китти Уэллс, дерзкую и в то же время ранимую, жизнерадостную и в то же время чуть ли не плачущую. Он включал Грэма Парсонса – в его голосе слышалась боль, независимо от того, о чем он пел. Он включал Флойда Тиллмана – тот, судя по голосу, был пьян и все отрицал. Может, это вовсе и не было похоже на актерство. Певцу не нужно было играть героя своей песни, не нужно было всхлипывать и причитать, чтобы показать боль. Дело было в чем-то другом.

Можно было легкомысленно спеть о разбитом сердце, не придать значения потере и все равно передать эти чувства. Можно было наполнить каждое слово мучением и тоской. Можно было спеть безучастно и все равно довести слушателя до слез. Кажется, дело было в тембре голоса, думал Джек. Или в дикции. В дыхании. В выражении лица и сдержанности. Это не было актерством, это было проживанием. Хороший певец живет в своей песне. На несколько минут он только