Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

для них, – но в конце концов приноровилась. Вместе они пошли к дому, Джек подстроился под ее темп. По пути они несколько раз отдохнули; широко улыбаясь и потирая руки, Вейла вставала и снова шла с тачкой вперед, а Джек все время думал о чае, оставленном на траве. Из крышки термоса до сих пор поднимался пар.

Loretta

Loretta, you're sleeping so sweetly

You won't hear these words that I sing.

I'll keep my voice down, make hardly a sound

'Cos I don't wish to wake you again.

Loretta, I used to be lonesome

There's times when I still feel that way.

But seeing you there, no worry, no care

I don't feel so lonesome today.

Loretta, it's late in the evening

I ought to be sleeping now too.

But I'm so glad to be with you beside me

I don't want this day to be through.

Лоретта

Лоретта, твой сон так сладок,

Ты не услышишь, что я пою,

Тихо-тихо, почти шепотом,

Я не хочу тебя разбудить.

Лоретта, мне было тоскливо

И до сих пор бывает порой,

Но я смотрю на тебя – ни тревог, ни забот,

И мне уже не так тоскливо.

Лоретта, за окном поздний вечер,

Мне давно пора спать.

Но я так рад видеть тебя рядом,

И не хочу, чтобы этот день заканчивался.

Коллекция

1970–1975

После смерти Тома в доме поселилась молчаливость Джека. Теперь и родители увидели того неловкого мальчика, знакомого всем остальным. Почти исчезли жизнерадостность и непринужденность. Он не выглядел несчастным, но будто уменьшился в размерах, будто без Тома он не хотел занимать много места.

Единственным, что вдохновляло Джека, что оживляло его, как ничто другое, была музыка. Кэтлин с Сонни заметили это уже давно. Они видели, как он бросал свои дела, когда слышал радио или проигрыватель, как он придвигался к нему ближе и забывал обо всем вокруг, кроме музыки. Поначалу это казалось забавным: шестилетний мальчуган застывал перед крутящейся на проигрывателе пластинкой Лефти Фриззелла и весь обращался в слух.

С годами интерес Джека стал активнее. Он больше не ждал, пока кто-нибудь поставит музыку, а выбирал пластинки самостоятельно. Правда, в те годы выбор в Хамаре был не особо велик. Еще давно Сонни прикупил пластинок десять, может, чуть больше, но с тех пор коллекция особо не пополнялась. Интерес Сонни угас, его вытеснили ежедневные заботы. Изредка он или Кэтлин вспоминали о пластинках и доставали какую-нибудь из конверта, но чаще всего они просто напевали что-нибудь себе под нос, пока работали.

К одиннадцати годам Джек выучил наизусть каждую песню на каждой пластинке у них дома. Он ставил их так много раз, что родителей уже тошнило от этих песен. Иногда вместо проигрывателя он включал радио, но его любимую музыку – ту, которая на пластинках, – было не так легко поймать. Так что Кэтлин, жалея и себя и сына, поспрашивала по друзьям и соседям, и они прислали еще альбомов. Постепенно коллекция росла.

Никто толком не мог вспомнить, когда у Джека впервые появилось желание научиться играть на инструментах. Он настолько болел музыкой, что это шаг казался вполне логичным, и вопрос был очевиден задолго то того, как его задали. Скрипка, хотя ее было довольно легко освоить, совсем не годилась – это уж точно. Джек хотел петь. Хотел играть на гитаре.

Интересы Сонни тоже менялись. Кэтлин очень удивилась, когда он купил себе лодку. На самом деле, он хотел ее очень давно, но ни с кем об этом не заговаривал. Он не смог бы объяснить покупку в финансовом или практическом плане. Он просто хотел. Это безрассудное желание смущало его самого, поэтому он помалкивал о лодке до тех пор, пока не расплатился за нее.

Лодка не была новой, но и не разваливалась на глазах. Ее предыдущий владелец не так давно скончался, но при жизни он заботился о лодке на славу: каждую зиму красил корпус, чинил мелкие повреждения, пока они не переросли во что-то большее. Сонни понимал, что это и вправду очень хорошая лодка: двадцать футов в длину, гладкая и глянцевая, будто шкура тюленя. Он отвез ее к причалу Тресуика и оставил там. Вечерами он частенько ездил к ней, просто чтобы полюбоваться, посидеть внутри и повозиться с ней, притворяясь, будто там полно работы.

В первые месяцы после покупки Сонни иногда снились киты. Целые флотилии китов, стада, стаи. И чему здесь удивляться? Он поменял название лодки с «Мэри Мур» на «Странника» – в честь корабля, на котором в последний раз ходил в Антарктику. Он частенько думал о тех временах. Вспоминал о месяцах, проведенных так далеко на юге, но не с ностальгией или с сожалением, а с любопытством, будто бы тот мужчина – хотя, скорее, юноша, мальчик, о котором он вспоминал, – был кем-то другим, будто он смотрел на него со стороны. То, с чем столкнулся этот мальчик, одновременно и поддерживало, и ужасало его. За китами, которые ему снились, никто не охотился, никто их не разделывал. Они напоминали ему тех, кого он встречал уже годы спустя, – мирных и благодушных. Они казались ему прекрасными компаньонами.

А Кэтлин будто бы попала в тупик. Муж и сын становились ей все более чужими. Между ними расширялся разрыв, и Кэтлин не понимала, как его преодолеть. Как и Сонни, она спасалась от одиночества работой. Все больше времени она проводила за вязальной машиной, чувствуя, как иглы боли прошивают спину от поясницы до плеч. Еще она ездила в гости, как Том раньше, навещала сестру или подругу Лиэнн в Тресуике. Она была общительной женщиной, но жила рядом с двумя молчунами. Бывали дни, когда ни муж, ни сын и вовсе не говорили ей ни слова, и она страстно мечтала не о компании, а о чем-то, во что она могла бы сбежать, о чем-то, что могло бы ее увлечь, как Сонни и Джека.

Дом замолчал. Ни единого звука, кроме треньканья гитары Джека, струн, позвякивающих и гудящих под его мягкими, неторопливыми пальцами. Кэтлин восхищало, с каким упорством Джек взялся за