Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

– Слава богу! – Сара прижала руку к груди. – Я тут стою и болтаю, но, по-моему, запрети я ей к тебе ходить, она бы меня не простила, – Сара засмеялась. – Знаешь, она очень ранимая.

– Славная девчушка, – во второй раз за утро сказал Джек.

– Спасибо! Да, да, она такая. Но я прошу тебя, если она будет действовать тебе на нервы или приходить слишком часто, просто скажи мне, я немного ее угомоню. И не стесняйся сам ее выпроваживать, если что. Она тебя послушается.

– То есть ты, что ли, не против, чтобы она приходила?

– Против? Ты что, нет, конечно! Я люблю дочку больше всех на свете, но никогда не откажусь отдохнуть от нее час-другой. Знаешь, когда Гэри ушел, растить ее стало гораздо… труднее.

Джек кивнул. Тут не поспоришь.

– Так вот, я очень рада, что ей теперь есть к кому ходить в гости. К кому-то, кто рад ее видеть.

– К кому-то… безобидному, – сказал Джек.

Сара уставилась на него и вдруг в ужасе прижала ладони к щекам:

– Это она тебе так сказала? Прости, пожалуйста. Дети иногда… Господи, как неловко!

Ее лицо пылало.

Джек помучил Сару еще немного и улыбнулся:

– Небось могла и похуже назвать.

Он хохотнул, и она тоже рассмеялась.

– Кажется, кое-кого сегодня ждет серьезный разговор, – сказала Сара, – о том, что можно и нельзя рассказывать другим людям.

– Она славная девчушка, – в третий раз повторил Джек.

Все еще красная от стыда, Сара вновь спросила Джека, не хочет ли он чего-нибудь. На этот раз он кивнул:

– От чая я бы не отказался.

Пока Сара набирала воду в чайник и доставала чашки, Джеку пришло в голову, что, может быть, Саре одиноко. И тяжело, подумал Джек. Очень тяжело.

Когда он вернулся домой перед ланчем, Вейла была в огороде: она размахивала в воздухе веревочкой, а кошка подпрыгивала, пытаясь поймать конец. Он некоторое время наблюдал за ними из машины и смеялся.

Джеку всегда неплохо удавалось следить за домом и огородом. После беседы с Сарой он вдруг вспомнил, что не красил ни фасад, ни комнаты уже лет десять, не меньше, и это было заметно. С другими же домашними делами, ремонтом или проверкой оборудования, таких проблем не возникало.

Некоторые из этих дел ему даже нравились, или, по крайней мере, их можно было терпеть без особых усилий – и Джек старался приниматься за них по мере необходимости, не откладывая в долгий ящик. Он понимал, что, если избегать домашних дел, они будут расти как снежный ком. Никаких списков он не вел – даже у себя в голове. Прожив здесь всю жизнь, он просто понимал, чем и когда нужно заняться.

Из всех этих дел – если считать только те, которые можно запланировать, а не внезапные случайные поломки, с которыми иногда нужна была помощь, – меньше всего Джеку нравилось каждый год ремонтировать грунтовку, ведущую от главной дороги к его дому.

Ее проложил еще Том, двоюродный дедушка его матери; Джек до сих пор его помнил: хотя Тома уже полвека не было на свете, он ощущал его незримое присутствие. До пятидесятых годов, когда Том занялся дорогой, здесь были только колеи, полные грязи. В какой-то момент, в конце семидесятых, местный совет предложил вывести эту дорогу из частного владения и заасфальтировать ее по-человечески, но Сонни, гордый старый осел, послал их по матушке. Дорога осталась в том же виде, и зимние дожди размывали и расширяли ямки и колеи, так что ближе к весне, спускаясь от дома вниз, машина Джека то и дело подпрыгивала на ухабах.

Поэтому каждое лето без лишних разговоров Эндрю-младший приезжал на грузовике и вываливал у стены гаража огромную кучу щебня. Когда-то они договорились, что Эндрю платит за щебень, а Джек засыпает ямы на дороге. Тогда это казалось честной сделкой – собственно, Джека устраивала любая возможность сэкономить. Правда теперь он был уже не так молод и для работы требовалось гораздо больше усилий и времени, а потому он начал задумываться, не стоит ли пересмотреть их сделку.

Гора щебня уже несколько дней лежала у гаража. Несколько сухих дней – самое то для работы. Но у Джека находились дела поинтереснее, так что каждое утро, направляясь на прогулку, он оглядывал кучу, вздыхал и обещал себе, что скоро возьмется за дорогу. В какой-нибудь другой день.

Что ж, этот день настал.

Оделся он соответствующе: комбинезон, ботинки с металлическим носком и даже шляпа, чтобы плешь не обгорела на солнце. Он вытащил тачку из гаража и, мучаясь от одной только мысли о работе, принялся за дело. Задача была простая – засыпать щебень в ямы: то есть сначала в тачку, а затем с горкой в каждую выбоину, чтобы потом утрамбовать катком, который тоже предоставлял Эндрю. Но чем дальше Джек отходил от гаража, тем тяжелее ему становилось.

Первой заболела спина – заныло в районе поясницы, и с каждым часом боль, подобно плесени на стене, ползла все выше. К полудню болели руки, плечи и, кажется, шея – сказать точнее было затруднительно, поскольку боль ощущалась везде.

К этому времени он залатал две трети дороги. Раньше Джек справлялся со всей работой – засыпанием щебня и трамбовкой – за один день. А теперь времени нужно было больше. В один день он засыпал ямы, в другой трамбовал. Однако впервые в этом году он подумывал все бросить, даже не дойдя до трамбовки. Он посмотрел на часы, на незалатаную часть дороги, на пустую тачку, оглянулся на значительно уменьшившуюся гору щебня у гаража.

Так, все, перерыв.

Джек понимал, что стоило бы пойти домой, налить воды и присесть на минуточку, а потом снова взяться за тачку. Но в то же время он знал, что после такого он вряд ли встанет. И если он хочет покончить с этим этапом работы сегодня – а ему очень хотелось, – то не стоит заходить в дом, пока все не будет сделано.

Джек сел на траву рядом с дорогой, вытянул ноги, бросил шляпу на землю. Футболка прилипла к потной спине. Лоб был скользким.

– Господь, – сказал он громко. Затем, после нескольких тяжелых вздохов, повторил: – Господь.

Джек устроился так, чтобы спина была на траве, а голова – на насыпи. Овцы на выпасе сюда не забредали, так что трава здесь росла пышная и высокая, и лежать на ней было удивительно удобно, несмотря на все кочки и ямки. Джек прикрыл глаза.

Когда Джек достаточно подрос, они латали дорогу вместе