Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

После смерти Тома Хамар погрузился в траур. Каждый из них – Кэтлин, Сонни и Джек – горевал, но казалось, что мальчик переживал утрату тяжелее всех. Он уже сталкивался со смертью, правда издалека: когда Джеку было шесть, умер его дедушка по отцовской линии. Но сейчас все было по-другому. Том был больше, чем просто человек. Он казался столь же надежным, как поле или гора. Столь же неизменным, как океан. Несколько дней после этого Джек его искал. Он не хотел верить, что такая махина, как Том, могла и вправду исчезнуть, что он не возвратится, как возвращается весна или солнечный луч.

Кэтлин чувствовала почти то же самое. Когда-то Том был просто ее двоюродным дедушкой, но с тех пор все изменилось. Десять лет он занимал важное место в ее повседневной жизни, в ее мыслях. Для Кэтлин Том чаще всего выступал голосом спокойствия и здравого смысла. Она во многом зависела от него. Он облегчал ее жизнь, делал ее светлее. Он помогал растить сына. Теперь, когда Том ушел, Кэтлин будто бы снова осталась одна, будто бы ее бросили на произвол судьбы в собственном браке.

Сонни, как и всегда, не мог точно понять, что же он чувствует. От былой враждебности не осталось и следа. В последнее время Сонни даже начал воспринимать Тома как отца – тем более что его родного отца уже не было в живых. Конечно же, он горевал – но горе пришло к нему мрачным сумбуром, бурлением, словно что-то гнилостное пыталось прорваться наружу. В следующие дни Сонни бродил вокруг поля так, будто бы мог вытоптать боль, стряхнуть ее тяжелой работой. Слезы пришли в полумраке гаража, когда он увидел на верстаке плотницкие инструменты, принадлежавшие Тому, – наточенные и нетронутые.

Второе, что случилось в 1969 году, – пришел свет.

Нет, разумеется, свет был и до этого. Были лампы Тилли[35], они мерцали золотом и воняли парафином, в углу на кухне стояли аккумуляторные лампы, а в последние пять лет электричество, хоть и с перебоями, подавалось от ветрогенератора Лукаса[36], который Том купил у кого-то в Тресуике, когда там из-за электрификации они оказались не нужны. Турбина приносила немало пользы, но работала она только благодаря знаниям и навыкам Тома. Каждые несколько недель (по крайней мере, создавалось такое впечатление) она останавливалась, или лопасти вертелись без толку. И каждый раз Том умудрялся снова ее запускать.

А потом Тома не стало.

Сетевой кабель пустили вдоль главной дороги еще в 1963 году, но Сонни отказался платить и подключать дом к общей сети. Нам и так неплохо, говорил он. Все лучше, чем зависеть от этого их Гидроэлектрического совета[37]. Только попадешь в их сети… И он замолкал, а над семьей повисала смутная угроза.

Но, когда спустя месяц после смерти Тома турбина вновь остановилась и долгие озлобленные попытки Сонни запустить ее не увенчались успехом, он передумал. Они нашли деньги, и в доме провели электричество. В виде тонкого кабеля в Хамар пришло само будущее.

Какая же это чудесная вещь, думала Кэтлин в первые месяцы, как электричество заработало без перебоев, просто нажимать на выключатель и знать наверняка (или почти наверняка), что лампочка загорится. Электрическая мощность – какие значительные слова. И ощущались они так же – мощно. Больше никакой зависимости от милости ветра или их технической неосведомленности. То, в чем они нуждались, пришло к ним без усилий. Без препятствий. И это было потрясающе. Иногда Кэтлин, широко улыбаясь, стояла около выключателя и щелкала. Включить – выключить, включить – выключить. Она поглядывала на Джека и с удивлением качала головой. Мир и вправду стал другим.

Сонни так и не избавился от своего скепсиса. По крайней мере не сразу. Он ценил независимость семьи, ее способность полагаться только на себя и соседей. Сонни был упрямцем, да, но глупцом он не был. И он понимал, что эту волну долго не сдержать. И никаких сомнений, что, поднимаясь, она захватит их. Всех и каждого. Электричество принесло в Хамар радость и легкость. И вскоре единственным, что тревожило Сонни, была цена.

Но в тот год его тревожило не только это. Другим поводом для беспокойства стало завещание Тома. С самого начала Кэтлин и Сонни понимали, что после смерти Тома дом и поле достанутся им. Том сразу так и сказал. Но они всегда думали, что он завещает имущество им обоим или даже Джеку на их попечении (как им казалось все чаще в последнее время) – такой сильной была привязанность Тома к мальчику. Но они ошиблись. Когда завещание вскрыли, оказалось, что все унаследовала одна Кэтлин.

Кажется, перемены в их семье были ничтожными. Почти равными нулю. Но на Сонни завещание произвело особое впечатление – он ощутил это остро, но не мог облечь в слова. Десять лет он прожил в доме, который принадлежал Тому. Теперь дом принадлежал его жене. А Сонни так и остался заезжим гостем. Он расширил дом, вложив в него свои сбережения и силы, но его имя так и не внесли в документы. Сначала это отзывалось в нем болью, но потом боль стала бесцельным и невыразимым гневом. Он из кожи вон лез, работая в поле, но на бумаге у него так ничего и не было. И самому Сонни, и домочадцам невозможно было понять, из чего в те дни состояло его дурное настроение. Сколько в нем было горя? Сколько обиды? А сколько места занимала гноящаяся застарелая досада? Со стороны казалось, будто еще чуть-чуть – и от него повалит дым, и жена с сыном старались держаться от него подальше.

Впервые за все время, проведенное вместе, Сонни и Кэтлин учились жить как пара. Сейчас их брак был таким, каким он никогда не был прежде. Никакой возможности сбежать друг от друга, никакой передышки. В этом доме Том был островком спокойствия. И после его смерти дела шли не так гладко.

Первая крупная ссора произошла из-за вещей, которые остались от Тома: двух крупных сундуков в углу гостиной. Первый почти полностью был забит его одеждой вместе с памятными мелочами: фотографией его родителей, старыми письмами, личными документами, наручными часами, которые он никогда не носил. А во втором, запертом на замок, лежала одежда его жены и дочери и Библия в черном кожаном переплете. От одежды тянуло затхлостью, почти сыростью. Сундук не открывали долгие годы.

– Нам этот хлам не нужен, – сказал Сонни, когда они заглянули внутрь. – Нет, ну хошь, сундуки оставь, а все остальное… –