Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

Акатьев чертыхнулся. Вечером заметно похолодало, и жена просила накрыть плёнкой цветник. Что он и намеревался сделать, но когда вышел за калитку, подъехал брат. Покурили, поболтали о том и сём, просьба вылетела из головы. Илья представлял, какого размера грозовая туча нависла над ним, и хотел незаметно пройти в гараж, чтобы уехать от греха подальше. Но Анна уже появилась во дворе, с трудом переставляя ноги, которые за последний год превратились в два безобразных чурбана. Акатьев помнил, что лучшая защита это нападение, и с раздражением парировал:

— Ну и чего орать с утра пораньше. Забыл, и что? Орать теперь. Завелась с пол-оборота.

— Это я завелась? Ни о чём попросить нельзя. Ни о чём. Я эти цветочки два месяца растила, два месяца выхаживала. А тебя один только раз попросила накрыть плёнкой. Переломился! Всё заморозил. Радуйся!

— Я что, специально? Забыл человек, понимаешь, забыл. Я же хотел. Никита подъехал, я и забыл. Нашла из-за чего орать. Куплю, поеду сейчас в район на рынок и куплю. Там какие хочешь продают.

— Купит он, богатый, покупай.

— Вот тебе и доброе утро.

Так и не закурив, Акатьев сунул обратно в карман пачку сигарет и направился в гараж. Анна отпрянула в сторону от калитки, освобождая проход. Хотела что-то крикнуть вслед, но, махнув рукой, передумала.

По дороге в райцентр Илья продолжал ругать жену, придумывая всё новые и новые причины. Проезжая мимо небольшого аэродрома, вспомнил разыгравшуюся здесь трагедию — в один день погибла вся областная команда парашютистов. А вот и часовенка, в строительстве которой Илья принимал участие, тогда многие откликнулись, потрясённые большим горем. Мысли незаметно переключились на сыновей и внуков. Злость улетучилась. Цветов купил даже больше, чем надо. Но на обратном пути обезображенные болезнью колени Анны снова встали перед глазами. Главный повод для раздражения не желал отпускать. Илья чувствовал себя ещё не старым и тянулся к женской ласке, теперь ломал голову над тем, как быть в такой ситуации. Цветы ей жалко. Он знал, что злится несправедливо, жена не была бездельницей и делала всю работу, которая не требовала долгого стояния или ходьбы. Но встречать такую старость был не готов. Раздутые колени Анны, которых когда-то ласково касалась его рука, пугали и угнетали своим видом.

Теперь даже пышное цветение его любимой черёмухи не могло отвлечь от мрачных мыслей. Не заходя в дом, бросил пакеты с рассадой на крыльцо и уехал к брату, чтобы приготовить снасти для рыбалки. Вернулся к обеду, но цветы не были высажены. Заглянул в сарай за лопатой и пошёл в палисадник. Остаток дня супруги избегали друг друга, каждый нашёл для себя такое занятие, чтобы не пересекаться.

Вечером Арсентьев сам встретил стадо и пошёл доить корову. С тех пор, как у Анны проявился серьёзный недуг, приобрели доильный аппарат, и все хлопоты со скотиной полностью легли на плечи хозяина. Илья продолжал злиться, не без ехидства передразнивая жену:

— Смотри, как вызвездило. Мороз к утру ударит. Тоже мне, открытие. Перед цветением черёмухи всегда так. Астроном хренов!

Корова уловила его недоброе настроение, поэтому чаще, чем обычно, вертела хвостом и водила лиловыми глазами по сторонам. Гудел доильный аппарат, и белые струйки молока равномерно били в эмалированное ведро. Акатьев погладил широкий бок Майки, чтобы успокоить.

Закончил дойку. Занёс в дом ведро с молоком и вышел на крыльцо. Можно и покурить. Солнце уже почти скатилось за горизонт. От ручья тянул лёгкий ветерок, и аромат черёмухи заполнил округу. Илья без всякой горечи смотрел на зарастающее березками колхозное поле. Это только дачники любили причитать о заброшенных фермах и пустующих элеваторах. Сбежав от тяжёлого крестьянского труда в суету благоустроенных городов, после баньки и шашлыков милое дело давать советы местным жителям. Акатьев загасил окурок и вернулся в дом.

Молоко по-прежнему стояло на столе. Илью охватило смутное беспокойство. Ни в кухне, ни в комнатах Анны не было:

— Что за дела? Где это она?

Он обошёл весь двор, заглянул в огород. Может, с соседкой разговаривает. Хотя жена не была любительницей посудачить у калитки. Волнение всё нарастало:

— Да где же её черти носят!?

Илья обнаружил жену в палисаднике. Она сидела на лавочке, положив руки на больные колени, и беззвучно плакала. И впервые в жизни он почувствовал, как сжалось его сердце. Акатьев растерялся:

— Что ты? А!? Случилось что? Чего плачешь-то?

Подошёл и прижал к себе наполовину седую голову:

— Ну, ну… Не расстраивайся так. Приживутся. Хорошая рассада. Пойдём домой.

Такие «телячьи нежности» смутили и растрогали Анну. Оба знали, что дело совсем не в цветках. И от этого понимания стало немного легче. Придерживая под локоть, Илья помог жене встать.

Стемнело. В доме зажгли свет, и четыре одинаково жёлтых прямоугольника легли на землю. Заморозков больше не ожидалось, но Акатьев вернулся в палисадник и на всякий случай накинул плёнку на клумбы. В окошках поочерёдно мелькнула тень, жена задёргивала шторы, и на душе у него потеплело.

Екатерина Сергеева

Как прекрасна даль морская…

Собака высунула маленькую пушистую ярко-оранжевую морду из рюкзака и тявкнула.

— С собаками нельзя! Куда собаку… — запоздало выкрикнул Никишин. Но девчонки уже прошли через турникет и подошли к лифту. Сейчас сядут и поедут. На пятый — на гистологию, может, на четвёртый — там находилась кафедра физиологии, или на третий — на биохимию. На первом и втором этажах обосновались клинические лаборатории.

— Уже и собак таскают с собой…

Никишин работал на вахте лабораторного корпуса уже почти год. До этого служил в педагогическом институте на кафедре химии. Но когда поставили диагноз — уволился. Устроился сюда, поближе к медицине. Хотел преподавателем, но не было вакансий. Известно же, если болеешь и нет у тебя среди медиков ни родственников, ни хороших знакомых — лучше сразу сдохнуть. Не мучиться. Поставили ему хроническую обструктивную болезнь лёгких. Это когда человек периодически кашляет и задыхается не пойми от чего. Навыписывали таблеток всяких. А ему то лучше, то хуже. Как-то молодая дура-врачиха посоветовала:

— Вам бы где-нибудь у моря жить, где тепло и воздух чистый, целебный.

Усмехнулся, ответил эдак спокойненько:

— А что, продам здесь свою гостинку, добавлю миллиончиков пять да и обоснуюсь у моря. В Сочи. Или, положим, в Крыму — и подмигнул. А та, видимо, сама поняла, что сказала несуразное. Смутилась, покраснела. Выписала рецептов по-быстрому и отправила домой. Выздоравливать. Да и правильно — некогда ей разговоры разговаривать.