Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

— А дети у вас есть? — спросила Светлана Сергеевна, — у меня сын. Женатый.

Валерия вздохнула.

— Есть. Две дочери. С младшей мы не общаемся уже давно. Как закончила школу, ушла из дома. Три года назад это было… Слышала краем уха, что, вроде бы, недавно замуж вышла… А поступать хотела в Питер, на художника учиться…

Светлана замерла. Неужели может быть такое совпадение?

— А как зовут вашу дочь?

— Алёна… Алёна Воробьёва. А старшая, она у меня от другого мужчины, её покойный муж удочерил просто — продолжала Валерия, — она у меня умница такая. Кандидат химических наук. Но — не везёт. Уехала в Петербург, устроилась там на хорошее место, на кафедру в университет. Так возненавидела её жена заведующего, профессорша. И выжила девочку мою. Да ещё и слухи распустила, что Иришка моя её мужа, академика, увести из семьи хотела. Пыталась потом дочка где-то в науке устроиться, но не получилось. Сейчас продавцом работает. Хочет уволиться и вернуться ко мне.

Никишин сидел рядом с блондинкой в розовом и невольно слышал весь разговор. Иришка… Какая же фамилия была у той аспиранточки? Воробьёва?

Тут розовая жилетка повернулась к нему:

— Вы же недавно у нас в студии? А пели так замечательно! А давайте к следующему концерту какой-нибудь дуэт выучим? Из «Мистера Икс»… Или нет, лучше песню, которую Бабкина и Гор вместе поют…

Валерии всегда нравились стройные, спортивные брюнеты. Она не знала, что Никишин худощав по болезни.

— Вы спортсмен? Вам говорили, что вы похожи на турка?

— Нет, у меня дед молдаванин, — отвечал Никишин; он пил чай, ел пирог с яблоками и улыбался, слушая стрекотание соседки. Дышать было легко.

Елена Трищанович

Бизнес-класс

Девушка на регистрации сказала, что я могу повысить класс за мили. Окей. Повышайте. Зачем обламываться?

Ждём посадки огромной очередью.

— Похоже, они передумали лететь, — говорю я кому попало.

Кто попало улыбнулся.

— Молчат, ничего не объявляют, значит, всё по графику, — отвечает он.

— Ну, посадка должна была закончиться 5 минут назад, поэтому — не молчат, а умалчивают.

Он улыбнулся.

Наконец очередь пошла. Вернулся другой кто попало — толстячок, седой и с красными глазами. Жаловался, что ему, курящему, очень сложно ждать и похвалил Красноярск за то, что там в аэропорту на втором этаже есть зал для курящих. «Мне-то как раз лучше, чтоб такого зала не было», — сказала я. Это был дружеский стёб, но боюсь, толстячок не понял насчёт дружеского. Тут я уже подаю билет девушке, которая проверяет.

Она говорит: «Для вас отдельный транспорт». Другая девушка, тоже проверяльщица, озадаченно кивает первой, а та, чуть не разведя руками: «Ну… там бизнес». Почему, в таком тоне — не спрашивайте, я сама не поняла. Они мне показали на мужчину, который ждёт на улице. Он взял мой маленький чемодан и повёз к маленькому автобусу. Мест на десять — влезет только «бизнес», и всё. Вроде, это был мерс.

Внутри темно и угрюмо. Странно, от кого они прячутся — какого хрена сидят в темноте? Почему не произносят ни звука? Спереди сидел мужчина в фээсбэшных морщинах. Сзади пухлячок — щекастый и губастый. Я села в ряд между ними. Фээсбэшник смотрел какие-то документы А4 — я видела их отражение в переднем стекле, — а пухлячок шурудил одеждой, как будто переодевался, наверно снимал или надевал пиджак. Молчок, отсутствие какого-либо приветствия, какого-либо взгляда меня напрягало.

Обычно, когда летишь экономом, заходишь в автобус, там чей-то ребёнок орёт, ну, окей — здесь ни у кого нет детей. В автобусе люди смотрят — кому уступить место, здесь места всем хватает. Ну, в конце концов, люди переглядываются, пытаясь понять — ты из города вылета или из города прилёта. Ещё кто-нибудь говорит по телефону или товарищу хвастливо: «Я вот когда вернусь в Москву…» А здесь, в этом слепом, глухонемом кротомерсе все сидят в темноте, друг на друга не смотрят и ни звука ртом не делают.

Стоп! Вот, я нашла главное: «Когда летишь экономом, все отмечают твоё присутствие. А здесь тебя как будто нет». Это сбивает с толку.

Но вот когда вошла баба, вот тогда я поняла… Я отодвинула свой чемодан со словом: «Извините». Немой «бизнес» сохранял немоту. Я старалась не смотреть на них — лучше в пол. На бабе была дешманская юбка убогого цвета — между блёклым жёлтым и блёклым оранжевым. Впрочем, то, что юбка дешманская и цвет у неё убогий, я решила не сразу, а несколько позже.

Защищаясь от всей этой дурости, немоты и тьмы, я сказала Гуглу: «Бэйсик, стэнд ап». И в наушниках заиграла, заявлю прямо — победоносная музыка. Слова типа: проснись, вставай, кричи как сумасшедший. Смотрю выступление, улыбаюсь и вдруг замечаю, что эта овца справа смотрит на меня, оборачиваюсь, а она всё палит, как какая-то возмущённая старая дрянь. Вот тут-то стало понятно, что юбка дешманская и цвет у неё убогий. Я подумала: «Вот, сука!» Показушно закатила глаза, скривила лицо и отвернулась, и опять улыбаюсь.

Первая партия «бизнеса» села до «эконома», второй полагалось — после. Мы просто ждали в машине. Дверь открылась и нам сказали: «Теперь вы можете выходить». Как будто нам на людях нельзя «светиться».

Наконец, мы сели в самолёт, меня уже всё бесило, и я думала, что лучше бы сохранила мили и потом купила на них целый билет. Эконом. Вообще казалось, что эконом намного лучше. Я села у окна, слева от меня ФСБшник, а впереди — сука. Одна на два кресла. Ещё левее был пухлячок, обиженно посмотрел на меня, будто обломался, что не он со мной сидит.

* * *

ФСБшник спросил у стюардессы нежным, даже ласковым тоном — можно ли «повесить пиджак в шкаф»? «Конечно», — ответила девушка. Как будто он сомневался — вот это у него вежливость. И тут я наблюдаю, как она из «стены» достала плечики, повесила на них пиджак и убрала обратно в «стену». Никогда б не догадалась, что там шкаф. А эти «бизнес», оказывается, умеют разговаривать, наверно, только по необходимости — «оперативные фразы».

Самолёт катился ещё минут пятнадцать. Именно катился. Мрачное безмолвие продолжало давить. Я выбрала на телефоне нужный режим и, повинуясь окружающей энергетике, включила песню «Bermuda triangle». Пошли вы! Я тоже не хочу с вами разговаривать! «Мы, мы, мы ничего не знаем, мы, мы, мы никогда