Кит - Чхон Мёнгван

В это трудно поверить, но от ее усилий остававшаяся в утробе роженицы плацента плавно вышла наружу. Ребенок пополз вперед, к слону, и протянул ручку, словно собрался подобрать и съесть горох. Старшая сестра испугалась, подбежала и схватила новорожденную, но тут же едва не выронила ее. Девочка оказалась настолько тяжелой, что женщина, некогда побывавшая под ногами слона и повредившая позвоночник, закричала от напряжения и передала ее младшей сестре. Близнецы привели роженицу с ребенком в дом, помыли обеих и переодели в чистую одежду.

Прошло около часа, и женщина пришла в себя. Даже не взглянув на спящего рядом ребенка, она торопливо съела приготовленный старшей сестрой рис и суп из морской капусты. Сестры молча наблюдали за тем, как она ест. В ней чувствовалось достоинство, несвойственное нищим, к тому же, несмотря на следы обморожения, она была белолицей и довольно красивой. Хотя женщина только что разрешилась от бремени, близнецы, всю жизнь скитавшиеся бродячими актерами и невольно научившиеся разбираться в людях, заметили в ее фигуре и телодвижениях утонченность и следы былой привлекательности, способные возбуждать мужчин. Сестры дождались, пока нищая поест, и осторожно спросили, что заставило ее рожать в конюшне, но в ответ не услышали ни слова. И лишь через два дня, едва открывая рот, она назвала свое имя. Это было очень распространенное имя — Кымбок.

Кымбок родила Чхунхи зимой спустя четыре года после исчезновения из портового города. О том, как она жила и чем занималась все это время, ничего не известно. Есть лишь предположения, что она скиталась по разным селениям, нигде не задерживаясь, как осенний лист, гонимый ветром. Ее преследовало ощущение пустоты, будто тело и душа отделились друг от друга, и потери — будто из нее вырвали кусок плоти. Она ела что придется, спала где придется, не мылась как следует и не стирала своего белья.

Каждую ночь к ней во сне являлся Меченый. Он, как всегда, был в белом костюме, однако насквозь промокшем, будто только что вышел из воды. Лицо мертвенно-бледное, с рукавов и штанин стекала вода, и там, где он стоял, собиралась большая лужа. Ни гарпуна, лишившего его жизни, ни капель крови не было видно, зато на животе зияла рваная рана. Он пытался затолкать назад вываливавшиеся из раны внутренности, но, чем больше старался, тем больше становилась дыра. Зажав кишки рукой, Меченый жалобно смотрел на Кымбок, словно просил помощи. Ей хотелось помочь ему, но не удавалось пошевелить даже пальцем. Когда он незаметно исчезал в темноте, Кымбок просыпалась вся мокрая и впадала в тоску, которую невозможно описать. Она состарилась за одно мгновение. Светившиеся умом глаза потускнели, кожа огрубела, и запах, приводивший в волнение всех мужчин, исчез, и никто уже не останавливал на ней пристального взгляда.

Прошло пустое время, когда она жила просто так, не думая о себе. Осенью какого-то года она проработала на маслобойне, какую-то зиму топила печь в доме под красным фонарем, и, пока она во фруктовом саду собирала персики, прошло очередное лето. А однажды весной она начала жить с богатым стариком, что занимался хлопчатобумажными и льняными тканями, и некоторое время делила с ним постель, но еще не закончился сезон дождей, как она покинула его, прихватив с собой несколько отрезов ткани. Случалось, она без страха отдавалась мужчинам, но с некоторых пор, прикипев к мысли, что приносит несчастье всем сожителям, никогда не оставалась долго ни с одним из них.

Что с ней будет дальше, ее не пугало. Страх вызывало только прошлое. Ночь, когда бушевал ливень, и тот миг, когда Меченый с пробитым животом скрылся под водой. Подлинный страх вызывали воспоминания о секундах, когда она как сумасшедшая носилась по берегу с открытой грудью, не зная, что делать, а еще время, которое возвращалось назад и бесконечно повторяло эти мгновения. Поэтому она боялась спать. Боялась, потому что во сне обязательно появлялся Меченый. Однажды она обратилась к нему:

— Зачем вы постоянно приходите и заставляете меня страдать? Чего вы хотите от меня?

Его лицо было бледным, как прежде, а с одежды капала вода. Ничего не отвечая, он лишь пристально смотрел на нее глазами, полными тоски.

— Все уже кончено. Поэтому и вы отправляйтесь к себе, ради всего святого. Вам не следует здесь находиться.

После этих слов Меченый посмотрел на Кымбок недовольным взглядом, повернулся, показывая бессильно опущенные плечи, и исчез в темноте. От его угрюмого вида у нее сжалось сердце, однако и на следующий день, и через день он появлялся перед ней. Иногда приходил и Кокчон. Тоже весь мокрый, со взлохмаченными волосами, и даже во сне ревновал ее к Джону Уэйну.

С каждым разом она все быстрее покидала одно селение и шла в другое, словно ее преследовал конный отряд по розыску преступников, и не задерживалась на одном месте более трех дней. Постепенно одежда ее становилась все более грязной, внешний вид — все более безобразным. Она опустилась до положения нищей попрошайки и ходила от ворот одного дома к воротам другого, прося подаяние. К тому времени не прошло и двух лет с тех пор, как она покинула портовый город. Теперь она выглядела как нищая, а прежняя Кымбок словно куда-то исчезла. Пусть у нее были женские половые органы, но женщиной она не выглядела, пусть у нее было имя, но человеческого осталось мало. Случалось, злые тетки из-за какой-то ерунды таскали ее за волосы, то и дело приходилось ложиться под грубых мужиков, бывало, она попадалась в руки шайке нищих, которые избивали ее и бросали в навозную яму. Таковы законы на этом свете.

Летом второго года бродяжничества Кымбок в стране разразилась большая война. В этой войне сражались Север и Юг, разделившиеся на два лагеря, и длилось это противостояние три года. В то время состояния «ты живешь» и «ты умер» не слишком отличались друг от друга, и смертей было так много, что к ним относились с равнодушием. Северяне и южане, словно сойдя с ума, со злостью и ненавистью убивали друг друга сотнями, тысячами. Они собирали противников в одном месте и протыкали их бамбуковыми копьями или бросали в яму и живых забрасывали землей. Случалось, загоняли людей в какой-нибудь дом, поджигали, и несчастные сгорали заживо. Так встретили смерть бесчисленное множество женщин и детей. Военные, не выдавая себя, хватали первого попавшегося и спрашивали, за кого он. Правильным ответом был только один из двух, поэтому вероятность выжить всегда оставалась пятьдесят на пятьдесят. Так действовали законы идеологий.

Пока