Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

– Значит, это был налёт? – заикался Лампель с перекошенным лицом, хватаясь за мокрую бороду.

– Понятия не имею. – Баумёль величественно поднялась.

Лампель таращился, как истукан. Потом из его клокочущего горла вырвалось:

– Но что за совпадение такое, что он… что стреляли именно тогда, когда не ты, а я…

– Он? Стреляли?.. – насмешливо сказала Баумёль. – Это я стреляла.

– Вы? – Голова Лампеля дала крен.

Баумёль снисходительно улыбнулась:

– Вашему состоянию повезло больше, чем я рассчитывала… Итак, послушайте! Речь идёт вот о чём: мне срочно требовался налёт, вернее: мне нужна страховка за него, а это значит: нужен приличный свидетель. Вот вы им и будете. Вам придётся дать показания, что в вас стрелял мужчина, который потом выскочил в окно и т. д. Теперь вы останетесь здесь, пока не приедет полиция. Я уже им позвонила.

– Но… – Лампель завладел булочкой.

– Какое там «но». Вы должны – и всё.

– Я должен?

– Конечно. Потому что если вы предпочтёте действовать по-другому, я объявлю вас, не сейчас, а чуть позже, моим любовником. А это же будет для вас большой позор, поскольку по фамилии я никакая не Баумёль, а – Кросаловска.

Тут булочка Лампеля, до этого момента неотступно ласкаемая им, покатилась по паркету с глухим звуком. Он моментально вспомнил ту фамилию из недавнего процесса о чудовищном убийстве и вспомнил, что даме удалось во время перевозки из суда в тюрьму загадочным образом бежать.

Глаза Лампеля метались в диком отчаянии, однако не без любопытства вскидывались и на Кросаловску.

– Значит, вы та самая женщина, которая тогда, в Лондоне, во время перевозки…

– Так точно. И только потому, что я болевым приёмом дала конвоиру в машине возможность собраться с духом и на деле убедить меня в его участии ко мне.

Лампель вдруг хватился своей болезненно недостающей булочки. И стал на глазах уменьшаться.

Когда явилась полиция, он был совсем маленький.

Через две недели Кросаловска получила от своей страховой компании очень большую сумму.

Через день после этого Лампель, с огромной выгодой продав с помощью Кросаловской своё посредническое бюро по трудоустройству, сидел напротив неё в ночном экспрессе на Вену.

– Как ты себя чувствуешь, друг мой? – Кросаловска игриво массировала свои пухлые ямочки над костяшками пальцев.

Лампель грустно улыбнулся.

– Поверь мне, это самое лучшее для тебя. Ведь у тебя, как-никак, есть личные качества, вполне пригодные для использования. А трудоустройство… в твоём-то возрасте!

Лампель польщённо оглаживал свои колени.

– А я ведь сразу поняла, что ты у меня в руках… – лукаво хвасталась Кросаловска.

– И как ты это поняла? – Лампель кокетливо закинул ступню себе на колено.

– Женщина такие вещи чувствует.

– Потому-то я и оказался самой подходящей жертвой?

– Без сомнения. Но ты забываешь, что я беру тебя с собой.

Зрачки Лампеля мечтательно расширились:

– Только одно я никак не могу себе объяснить, хотя много об этом думал. Ведь я в ту ночь действительно позвонил тебе…

– Может, мы позвонили одновременно. – Её губы сложились в торжествующее выражение: – Кстати, и что же ты собирался мне тогда сообщить такого важного в два часа ночи?

Лампель с живостью интересовался своим указательным пальцем.

– Ну, давай, колись!.. У тебя же на лице написано, что ты стараешься придумать что-нибудь подходящее! Не старайся! Я же знала, что ты был в меня жутко влюблён.

– О, я и сейчас! – простонал Лампель, приникнув губами к заполненным браслетами запястьям Кросаловской.

– Я же нарочно в тот вечер так плохо с тобой обошлась, – мило прощебетала она, – чтобы мой запланированный телефонный звонок психологически попал на хорошо удобренную почву. Не-ет, мы с тобой провернём ещё не один хороший гешефт, сын мой.

Губы Лампеля уже подбирались к другим местам, как вдруг он остановился. Ему припомнились, уже не в первый раз, палестинские вопросы и сионизм, и что мадам уже, наверное, под сорок или за, и что он считал её беспорочной…

Но, как уже говорилось, Лампель на сей раз не принял в расчёт свои нервы, привычные только к блондинистому рациону.

«Но это, как-никак, обернулось гешефтом», – утешал он себя.

Немного, правда, забегая вперёд.

Д-р Захоб

Крошка Фиора опять вздохнула, подкрашивая своё личико а-ля Пьеретта:

– Захоб, ты же юрист!

– Неудавшийся! – Долговязый д-р Захоб с горькой усмешкой разбросал колени. – Но эту неудачу мне возмещает то, что никто мне в этом не верит.

– Да, ещё бы, ведь ты перевираешь свою биографию с каждым разом всё бессовестней.

– Всё потому, что я стараюсь подогнать её к практическим потребностям.

– Но почему-то мне приходится рассказывать людям, что я выросла в ящике из-под яиц вместо колыбели и что я…

– Иметь хорошее реноме – стыдно! Даже грешно.

– Захоб! – Фиора задрала подбородок вверх, чтобы поднести губы прямо к зеркальцу. – Захоб, но ты же не скотина какая-нибудь. Ну ладно, я ещё как-то могу понять, что тебе нравится, когда тебя…

– …держат за «плохого мальчика»…

– Вот именно! Но меня-то зачем…

– …превращать в «плохую девочку», не так ли, ma petite?

И д-р Захоб обнажил самый свой подлый взгляд, под которым Фиора только и нашлась сказать, что:

– Ах, Захоб, если бы это хоть что-то давало! У тебя подштанники уже шесть недель как не стираны…

– А если вывернуть нас наизнанку, то внутри не обнаружится ничего, кроме колбасы и кофе.

Фиора влюблённо запрыгнула на колени доктора Захоба и по-собачьи зарылась своей пуделиной свежеподмалёванной головкой под его плечо.

– А ведь стоило тебе захотеть – и ты мог бы стать депутатом!

– Это не так. Депутатом бы я не смог, – голос д-ра Захоба вдруг наполнился жалобой.

– Ты смог бы, – Фиора разглядывала его, словно выжидая чего-то.

– Нет, не смог бы!

– Нет, да!

– Нет-нет!

Тощий задик Фиоры вдруг больно загремел на дощатый пол.

– Пёс проклятый!

– Дерьма кусок!

– Что-о-о? – Фиора с разбегу бросилась на д-ра Захоба, головой и кулаками тараня его в чресла.

Тот схватил её за бёдра, поднял её вверх ногами так, что голова болталась внизу, и с размаху швырнул на кровать, и та, непривычная к таким толчкам, с треском проломилась.

Фиора влажно рассмеялась, а д-р Захоб в это время искусно раскатывал на туго обтянутом брюками бедре нечто такое, что имело уже мало шансов стать сигаретой.

Победно закурив, он скривил плечи – знак, сулящий нечто особенное:

– Фиора, иди сюда!

Фиора выползла между своими вытянутыми ногами.

– Ты меня любишь, Захоб?

– Отзынь! Сейчас ты отправишься в бар «Амулет»!

Фиора бурно закивала и освежила пудру на щеках с побегами слёз.

– А потом пойти к тебе или…

– Не болтать!