Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

– У тебя никак угрызения совести, – провозвестил Шуп, наблюдательно покусывая губу: – Этот смех, ma chérie, не к добру, если учесть мои необычайные способности.

– Шуп, у тебя сегодня время есть?

Шуп медленно закрыл глаза, раздумывая.

– Эй, ну не делай же так!

Шуп смягчился:

– Ну, мой ангел?

– Обезьяна ты!.. Не придёшь ли ты сегодня в шесть часов в кафе «Фрегат»?

– Фре… Где это, я не знаю.

Ивонна неистово рванула нечто вроде шторы, висевшее в непосредственной близости к окну.

– Да знаешь ты, конечно. Этот притон на Рю дю Бак.

– Ça va? – В дверях внезапно возникла Розанетта.

Ивонна начала как-то странно напевать. Марсельезу.

– А, ты здесь? – Розанетта с невообразимой изысканностью уселась на подобие подиума.

Воцарилось опасное молчание.

– Chou-ou-crou-ou-oute! – Особое скрещение крика, визга и высокого «до» втащило это слово с улицы и растянуло на всю комнату.

Вызванная им счастливая улыбка Шупа слетела, когда он увидел, как Ивонна схватилась за свою сумочку и интенсивно в ней роется.

И вот она уже подскочила к Шупу и вырвала у него из пальцев сигарету:

– Voilà, «Гианаклис»! Значит, и мои три франка тоже у тебя! А ну давай сюда, ты, обезьяна!

Шуп слегка поиграл мускулами, прежде чем медлительно и угрожающе подняться.

– Au revoir, Шуп! Я вижу, мне здесь делать нечего! – Розанетта запарусила к двери на своих удачных складках.

– Qu’est-ce que tu fais avec cette gougnotte-là?[1] – прицельно воскликнула Ивонна.

Розанетта мгновенно затормозила. Её взметнувшиеся складки улеглись. Её хорошенькое личико, несмотря на сложное наслоение красок, побагровело.

В течение нескольких секунд все трое таращились на воображаемый центр треугольника, который они образовали собой.

Но потом с языка Розанетты сорвалась и покатилась ярость:

– Et toi? Qu’est-ce que tu fais au Café de la Fregatte? Avec ce Laurent, cette tapette sans le sou, hein?[2]

Шуп не успел углядеть, как это произошло, но обе вдруг со стоном бросились друг другу в тесные объятия. Но потом внезапно вскинулись руки, взорвались резкие крики, затрещали по швам платья, полетели клочья волос.

Шуп презрительно сдвинул рукав рубашки на запястье:

– Пять часов.

Перекинув через руку пиджак и взяв шляпу, он незаметно покинул комнату и с улыбкой бесшумно запер её на два оборота. «Уж в этом-то возрасте надо давать девушкам возможность спокойно подраться…»

– Месье Лорен? – вежливо спросил Шуп молодого человека, на которого ему указал кельнер.

Месье Лорен порывисто закивал, пылко заглянул Шупу в глаза и вскочил.

Шуп насилу его успокоил, уверяя, что уже несколько недель не мог набраться храбрости приблизиться к нему, с глубокой серьёзностью положил ладонь на его запястье и как бы невзначай сболтнул, что свою подругу Ивонну он ценит уже не так чтоб уж – с тех пор, как увидел его.

– Ивонна? – повторил месье Лорен, смутившись по самый воротник.

– А вы что, её знаете? Но фамилия моей подруги Шевиньи, – Шуп намеренно назвал не ту фамилию.

– А! У той Ивонны, которую знаю я, фамилия Гробе.

– Итак, Ивонна! – Шуп полюбовался расползшейся студенистой физиономией Лорена и быстро сказал: – Гробе? А, об этой я уже слышал. И достаточно много! Ради всего святого, будьте осторожны! Это очень опасная личность!

Миндалевидные глаза месье Лорена разъехались:

– В самом деле?

Для Шупа было плёвым делом выведать то, что он хотел знать. Он узнал, что Ивонна предложила Лорену переодеться дамой, чтобы таким образом легче работать, что она вызвалась подучить его до неотличимости и ловко ввести в дело и что они сошлись на хорошем гонораре.

Шуп молча обругал себя за непростительную опрометчивость и уже собрался было переквалифицировать Ивонну в умнейшие и добросердечнейшие кокотки, как вдруг увидел, что у кафе остановилось такси и из него показалась приведённая в полное расстройство, однако очень хорошо знакомая ему шляпа.

Ивонна и Розанетта под ручку продефилировали в кафе.

Месье Лорен спрятался за ширмой, не забыв перед тем уничтожить свой аперитив «пикон».

Шуп вальяжно двинулся к двум новоиспечённым подругам.

– Ну что? – с сарказмом усмехнулась Ивонна. – Ревнуешь, что ли? Ну и обезьяна же ты! Такого я от тебя не ожидала!

Розанетта по-детски улыбнулась:

– Я рассказала Ивонне, что мы задумали со старым Шусселем и что только из-за этого я пришла к вам, Шуп.

Шуп поспешно расплылся в улыбке, сочащейся пониманием. Никакого такого старого господина по фамилии Шуссель он не знал. «Ну и стерва эта Рози, но какова пройдоха!» – обрадованно подумал он.

– И как же вы выбрались из комнаты?

– Розанетта выбросила свою пустую сумочку на улицу, когда мимо как раз проходил один симпатичный мальчик, и тогда он привёл слесаря.

– Хорошо, – мислостиво сказал Шуп. – Но впредь, милая Ивонна, будь, пожалуйста, осторожнее, хоть я и очень рад, что ты проявляешь такую предприимчивость…

– Что? – недовольно удивилась Ивонна. – Осторожнее?

– Да. Поскольку твой Лорен – шпик, – победно заявил Шуп, чтобы не потерять своё преобладание.

Ниренроймер и социализм

– Пожалуйста, билет второго класса за тридцать марок.

Дрезденский кассир в окошечке досадливо наморщил лоб.

Поэтому Ниренроймер добавил:

– Всё равно куда. Поскольку речь идёт о пари.

Речь шла ни о каком не о пари, а о свирепом настроении Ниренроймера, вызванном отсутствием большей суммы.

Кассир тотчас лояльно обулыбил это обстоятельство и снизошёл до билета в Бреслау.

Ниренроймер, который позапрошлую ночь провёл в ненасытных руках Розы, а прошлую – на бильярдном столе, отдал проводнику свою последнюю марку с поручением вовремя его разбудить и после этого предался сну.

В восемь часов вечера он уже прогуливался по главной улице Бреслау, чуть более выспавшийся, но и более проголодавшийся. Прогулялся туда-сюда несколько раз. И ещё раз прошёлся. И постепенно настроение его так испортилось, что он не позаботился даже о самом насущном – о знакомстве с милой дамой, готовой прийти на помощь.

Он уже склонялся к тому, чтобы посредством совершенно бессмысленной драки с каким-нибудь старшим гимназистом дать выход лёгкому голодному бешенству, но тут его, по счастью, удержал от этого плакат лисье-рыжей расцветки, чрезмерно освещённый уличным фонарём, у двери в солидное здание, куда непрерывно входили люди.

Он с некоторым любопытством прочитал:

ДОКЛАД

приват-доцента проф. д-ра Элиаса Траумдоттера о неприемлемости применения саботажных средств борьбы.

После доклада – свободная дискуссия.

Ниренроймер ухмыльнулся, поднял голову и удостоверился, что перед ним – народный дом, прежде чем, заметно оживившись, войти в него.

В зале он сел вблизи от подиума за некоей перегородкой и дремал там до тех пор, пока горячие крики одобрения и бурные аплодисменты