Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

Анге, чертами наполовину миньон, наполовину еврейка, на следующий вечер сразу принялась изображать загадочность сфинкса, как только Тарриш подсадил к её столику в кофейне черногривого Манса.

Манс, которого этим не запугаешь, повёл себя по-балкански. Результат: вся загадочность Анге на глазах улетучивалась и под конец перешла прямо в хихиканье.

Поэтому Тарриш перебросил «Vie parisienne», по прочтении которой Анге обычно сердито надувала губки, на соседний столик со словами:

– А славный парень этот Манс, а?

Бархатный глаз Анге сверкнул на него с укоризной.

Тарриш тоном знатока ответил сам себе:

– Ещё какой.

С этого момента Манс вообще только покачивался да распылял весь свой запас шуток, накопленный в Софии и в Париже, почти слишком очевидно достигая многообещающего.

По пути в её квартиру, куда она зазвала их на чай, Анге тоже уже пошатывало между Тарришем и Мансом, но больше в сторону Манса; на лестнице она притормозила, чтобы, украдкой от Тарриша, подставить подножку Мансу, а тот успешно подыграл; а добравшись до своего будуара, быстренько усадила его на узенькую софу и сама уселась рядом, так что Тарриш остался в аутсайдерах.

Вскоре лакомились чаем и сладостями и встретили ликованием предложение Тарриша на одну ночь устроить себе брудершафт, а потом без устали репетировали губную часть брудершафта так долго, пока это не стало бросаться в глаза настолько, что было уже всё равно.

Тем не менее Анге считала, что должна остановиться, и принялась пылко декламировать собственные сочинения, которые, понятное дело, кончались все упаднически.

Это и ещё то обстоятельство, что восторга слушателей она так и не дождалась, всё-таки мешало ей и понуждало определиться с позицией, что, ввиду вожделеющих губ со всех сторон, включая и её собственные, давалось не так-то легко, и астрал не помогал.

Манс поэтому отважился на трёхминутный поцелуй с фантастическим захватом; и Тарриш, дождавшись своей очереди и оказавшись в сходном положении, ловко перелил изо рта глоток вина через губы тщетно ужаснувшейся партнёрши.

Из-за всех этих чувственных развлечений необходимость выбора однозначной позиции становилась для Анге всё мучительнее.

Поэтому для собственного подкрепления она зачитала любовное письмо, которое до Тарриша в своё время не дошло, но теперь было подарено ему, исчирканное влажными взглядами, и, опять не удовлетворившись произведённым эффектом, вытянула шесть раз подряд, зная карточный трюк, червонного туза из одной колоды, всякий раз от ликования в экстазе зарываясь в софу, чтобы продемонстрировать Тарришу астрал.

Тарриш счёл момент подходящим и попросил нежным и франтоватым голосом об исполнении одного весьма определённого желания.

Анге подставила ухо, скорее всего уже заранее зная, о чём он попросит, выслушала без малейшей мимики – из-за Манса – и из-за этого же отрицательно покачала уже растрёпанной головой.

– Даю двадцать франков! – воскликнул Тарриш, не на шутку рассердившись и с незапланированным азартом.

Анге, которая в душе наградила Тарриша за такую наглость восхищённым взглядом, всё же не могла так подло поступиться астралом. Она в смятении встала, нетвёрдо держась на ногах, и, будто вырванная из всех параллаксов, снова откинулась на спинку софы.

Удивительным образом ей удалось побледнеть.

Манс, которому такой великолепный градус поворота был внове, крайне удивился и растерялся, даже, можно сказать, возмутился.

Тарриш подмигнул ему для поддержки.

Манс, быстро опомнившись, принял это как сигнал к штурму и схватил Анге за грудь.

Поскольку Тарриш видел по вялым попыткам Анге отбиться, что эти попытки предпринимались только для виду, в расчёте на него, он вдруг ощутимо проголодался и немедленно отправился на кухню, где, отлично сведущий о том, где что лежит, в течение получаса всё это с удовольствием уписывал…

Манс и Анге по его возвращении молча сидели на софе, как в трансе.

Тарриш сиял и нахваливал сыр и колбасу.

Манс, тоже нуждавшийся в подкреплении, тотчас с поспешностью удалился.

Тарриш картинно приблизился.

– Ты думаешь, Манс меня любит? – хитро пропела Анге, поглядывая самым непорочным взглядом.

– Может быть. Даже наверное, – шепнул Тарриш и бесцеремонно потребовал исполнения своего желания.

Анге ангельски отмаливалась.

Тарриш, внезапно испугавшись, что ему может не перепасть, начал эксгибиционировать. И с успехом…

Когда Манс спустя некоторое время показался в дверях, Тарриш прогудел ему ключевое слово:

– «Corriere della Sera»!

– «Corriere della Sera»! – отозвался Манс, осклабясь, как Балканы в воскресный день.

Анге моментально приняла вид сфинкса, что, ввиду двусторонне состоявшегося, свидетельствовало о самообладании, и пробежала для успокоения, полная смертельного презрения, за четверть часа дивную легенду Эдгара Аллана По «Эврика», в то время как Тарриш и Манс глазами с наслаждением потирали руки.

Но Анге ничего не помогло. Внезапно рассвирепев из-за того, что так сильно опозорилась, она разразилась истерическими слезами. Через несколько минут она уже кричала криком.

Манс, нервы которого были на грани срыва, без слов улизнул; за ним Тарриш, шепнув рыдающей:

– Манс наверняка любит тебя по-настоящему.

Китайская чайная чашка, просвистевшая ему вдогонку, разбила себя и красивое зеркало вдребезги…

На улице Манс тяжело всхлипывал.

Тарриш, встревоженный таким глубоким потрясением, обнял его за плечи:

– Ну-ну, возьми себя в руки!

Мансу потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться настолько, чтоб простонать сквозь льющиеся слёзы:

– Она ведь хотела… меня потом… так убедить в своей чистой… любви, что упала… на колени и внезапно начала… молиться Иегове… Дрянь такая!

– В точности, как со мной! – Тарриш упёр руки в бока.

Манс больше ничего не хотел слышать. У него болела от рыданий диафрагма.

Тарриш тихонько поскуливал.

Плененье эксцентрической Фанюш

состоялось неким Алоизом, фамилия которого была Сърб, но он весьма дальновидно считал своё имя куда более обнадёживающим, чем любой самый смелый псевдоним. Кроме того, Алоиз, нос которого во всю свою славянскую ширину указывал в небо, без сомнения имел чешское происхождение.

Однако утомлённая за вечер фокусами, трюками и гримом эксцентрического жанра Фанюш обратила на Алоиза внимание совсем не поэтому, а потому, что произошёл случай, сам по себе не такой уж и необычный.

А именно: в вечер премьеры в «Альгамбре» в тот кульминационный момент выступления Фанюш, когда она со щемящим сердце комизмом сладко взывала к публике: «O mon chéri, donne-moi un petit signe!» – в этот поистине роковой момент Алоиз, всего лишь вследствие съеденного незадолго перед тем гуляша с паприкой, чудовищно рыгнул.

Последовало короткое замешательство всего зала и вслед затем – оглушительный рёв.

Алоиз поднялся довольно и даже почти грациозно со своего места в партере, полученного им на меновом рынке за старую трость, и небрежно поклонился славящей