Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

– Ах, из этого, как обычно, ничего не…

– Молчать, я сказал! Подсядешь к Когилло, ну, который с пузом, и…

Через полчаса, которые пронеслись, как гроза, Фиора была в ярости, но по дороге утешилась…

В баре «Амулет» она, как было велено, рассказала Когилло, что д-р Захоб, её друг, который вовсе никакой не д-р, а просто-напросто преступник, крепко держит её на поводке тем, что брал её с собой на воровство; что он натаскал её на распутный промысел и всё хорошее в ней растоптал, а сегодня послал её сюда, чтобы она помогла ему осуществить дьявольский план против него, Когилло; но что она, наконец, сыта всем этим, что совесть её замучила; и что она его, Когилло, спасёт, если и он захочет её спасти…

Борода Когилло преувеличенно тряслась. Его быстрые глазки растревоженно бегали вокруг стола. Горячий пепел его гаванской сигары в человеческий рост падал в расстёгнутую на груди манишку, но он этого даже не чувствовал.

Фиора пугливо потупилась, в любой момент готовая к побегу – восвояси, закусив в своих красивых зубках страшные проклятья на Захоба.

Как вдруг багровая лапа Когилло стиснула ручку Фиоры.

– Крошка моя, скажите мне полную, чистую правду, и я сделаю всё, что смогу сделать для вас в таких обстоятельствах.

Фиора, которой уже с трудом удавалось сохранять свой горестный вид, подавляя зарождающийся смех, неуверенно начала: д-р Захоб велел ей согласиться пойти домой к Когилло, где он к этому времени устранит повариху и перережет телефонный провод; в постели усыпить Когилло (при этом она мельком показала пропитанную ватку, завёрнутую в шёлковую бумагу), забрать у него ключи и деньги и т. д….

Когилло расплатился как безумный и потащил Фиору – со стороны смешно глядеть – вниз по лестнице к своей машине.

Там она насилу убедила сумасшедшего – опять же, как ей было велено, – что вызывать сейчас полицию не нужно; что гораздо разумнее будет всё-таки поехать к нему домой, поскольку ей известно, что д-р Захоб сидит сейчас в каморке при кухне и ждёт, когда она подаст ему сигнал; мол, достаточно будет лишь запереть кухню, а на следующее утро уже вызвать полицию; ибо так у неё хотя бы будет время собрать свои пожитки и спастись; он должен дать ей тысячу франков, чтобы она смогла расплатиться со своими долгами и первым утренним поездом уехать в Аахен к тётке, чтобы начать новую, лучшую жизнь…

Растроганный Когилло стонал, он бросил Фиоре на колени свой бумажник и по её настойчивой просьбе высадил её, перед этим поизображав как следует великодушного героя, у ближайшей станции метро, чтобы она не теряла времени, и расцеловал ей лоб и ручки – смачно, но под грузом тяжкой думы…

Перед д-ром Захобом, который, взбешенный отсутствием сигарет, избивал поленом печь, Фиора с ликующими криками грохнулась на колени:

– Вот! Вот! Захоб, ура!

– Voila`! – Д-р Захоб деловито и неспешно обследовал бумажник, не обращая внимания на восторженные всхлипы Фиоры, и вскоре держал в руках семьсот семьдесят франков и сорок английских фунтов.

– Всё проходило так, как я сказал?

– В точности так! – Ликование Фиоры исходило слезами навзрыд.

– Странно. – Д-р Захоб судорожно улыбнулся в сторону. В бумажнике он обнаружил визитную карточку и прочитал её.

– Как?.. Почему странно? – Фиора боялась, с искажённым от ужаса ртом, что Захоб, который уже не раз её подлавливал, каким-то образом заметил исчезновение двухсот франков.

– Потому что у Андрэ Когилло никакого пуза нет.

Фиора опять ожила:

– Да, но другого не было.

– Но Андрэ Когилло, может быть, – единственный человек, кто ещё был обо мне, по случайности, хорошего мнения. И что, он сразу во всё поверил?

Фиора свысока улыбнулась:

– Но я его знаю уже два дня.

– Ах, вон оно что! – Д-р Захоб нежно поцеловал Фиору в медные волосы. – Тогда, значит, ему уже известно, что я…

– …что по тебе плачут полтора года каторги.

– И что тебя…

– …что меня соблазнил мой отец, а после похитил атлет, и что ты бьёшь меня до полусмерти.

– C’est ça!

– Захоб, ты видишь, я способная! Теперь мы чаще будем проворачивать такие солидные дела, да?

– Конечно, крошка.

– Смотри, ты ещё станешь депутатом.

– Нет! – Д-р Захоб повысил голос, но звучал он весело.

– А вот и да! – Фиора, смеясь, притопнула каблучком.

– Нет, я сказал! – Захоб вихрем закружил Фиору в угол.

– Пёс проклятый!

– Дерьма кусок! – Доктор Захоб страшно взревел. – А сейчас мы едем в Барселону! В путь!

Но перед тем Фиора ещё раз бросилась в объятия д-ра Захоба, и его руки заученно склонили её на кровать, которая теперь рухнула уже окончательно.

Месть серба Каленовича

Наверно, не такая уж большая тайна, что одно из лучших средств заполучить даму – это уже иметь одну. Но эта максима действует и в обратную сторону: господа, не испытывающие никакого влечения по отношению к некоей женщине, мало-помалу увлекаются ею, если видят, что у других она вызывает восхищение.

Не обошла эта наука стороной и Моо из Люттиха – крайне сладострастную молодую вдову, которая обладала одним положительным свойством – острой наблюдательностью. Поэтому она и решилась на любовную связь с Каленовичем, тоже, в общем, далеко не неприятным ей сербом, чтобы заполучить его друга, сакса Фурмаца, к которому она пылала страстью, но безответной.

Оба друга жили с недавнего времени в Ницце в маленькой квартирке на первом этаже; Моо жила в элегантной комнате в отеле «Негреско», которую она покидала каждый день после обеда, отправляясь к своему Кало.

Там она пила чёрный кофе, болтала с Каленовичем о пустяках, сидя у него на коленях, и бурно ласкала его до тех пор, пока Фурмац не почитал за лучшее деликатно удалиться в соседнюю комнату, откуда он вынужден был слышать звуки всевозможных милых утех.

Поначалу это состояние ему льстило. Ведь Моо потянулась к нему задолго до Каленовича, а однажды вечером положила голову ему на колени и вообще ясно дала ему понять, что… Таким образом, Фурмац мог чувствовать себя человеком, который охотно отдаёт другим то, что не понадобилось самому. Поэтому особое удовольствие ему доставляло принимать по отношению к Каленовичу отменно любезный, но, к сожалению, почти милостивый тон.

Каленович, который не напрасно был рождён на Балканах, известных своей пресловутой хитростью и изощрённым слухом, различил этот тон и взял себе на заметку, поскольку пока не мог найти ему объяснения.

Но уже через два дня случай послал ему возможность для совершенно недвусмысленного толкования. Как всегда после исчезновения Фурмаца, Моо любовно повлекла его