Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

к кушетке. Однако грудные возгласы, которые она начала вскоре издавать с известным ритмом, тонкому слуху Каленовича всё же показались несколько преувеличенными. Тем не менее, он отнёс их на счёт её способности повышать наслаждение путём самовнушения. Но когда её стоны перешли просто в дикие крики, оснований для которых в текущем положении дел не было вообще, он разом приостановился. И понял, в чём тут дело: эти вопли проецировались в соседнюю комнату и были предназначены для Фурмаца.

Каленович, однако, ничем не выдал своего открытия, и Моо, которая, как все очень, но не до конца умные люди, склонна была недооценивать других, тоже ничего не заметила.

Каленович в ту ночь не спал. Он замыслил месть. И отомстить решил обоим. Милостивый тон Фурмаца разъярил его едва ли не больше, чем бесстыдство Моо нагло использовать его в качестве мальчика для разогрева. То обстоятельство, что сам он не питал, так сказать, лучших чувств ни к Фурмацу, ни к Моо (единственным человеком, поистине заслуживающим поклонения, для него был аббат Галиани), развязало ему руки для наступления, которое по своему коварству действительно не оставляло желать лучшего.

Он решил распалить их обоих друг к другу, а когда вожделение разгорится, жестоко воспрепятствовать их соединению. Кровь его предков, бояр, бурлила в нём.

Для этой цели он начал принаряжать свою прежнюю похоть к Моо особыми чувствами и немотивированными вздохами, якобы исходящими из этих чувств, затевал пытливые беседы о сути настоящей любви и смысле жизни и т. д., короче, симулировал не абы что, а – любовь.

С Фурмацем он всё чаще говорил о Моо, о богатстве её личности и о физической привлекательности, притворялся смущённым, время от времени как бы терял нить разговора и, совершенно, казалось бы, забыв о присутствии Фурмаца, пускался в длинные монологи странного медитативного характера.

Эффект не заставил себя ждать. Моо безотлагательно пустилась в присутствии Фурмаца отдавать своему Кало приказания одно за другим, чтобы продемонстрировать его готовность служить и сексуальную зависимость, и при случае иронично переглядывалась с Фурмацем. А тот уже не понимал, как он мог упустить эту даму, которую считал теперь такой значительной, тем более что о Каленовиче был всегда очень высокого мнения.

Каленович был уже доволен проделанной работой, но считал не лишним раздуть огонь ещё сильнее. Он самоотречённо превозносил Фурмаца, оставаясь с Моо наедине. А когда был вдвоём с Фурмацем, расхваливал Моо так, что сам иногда с трудом подавлял улыбку. И всё лишь для того, чтобы через несколько дней закрутить пружину в обратном направлении. А именно, он начал, будучи наедине с Моо, высказываться против Фурмаца, ловко изображая завистника. А когда оставался вдвоём с Фурмацем, выступал против Моо, выражая как бы беспричинную досаду.

И однажды вечером в чайной, когда Моо с Фурмацем после бурного танго как раз вернулись к столу, плод окончательно созрел.

Поскольку Моо с увлечением шепнула:

– Фурмац, я восхищена.

И Фурмац самодовольно опустил глаза, а после этого послал Каленовичу острый взгляд, полный мягкого торжества.

В тот же вечер Каленович осуществил свою месть.

Он впервые попросил Моо не приходить после обеда, поскольку они с Фурмацем должны принимать у себя одного господина. Моо, разумеется, не поверила. Она была убеждена, что дело подошло к решающему повороту, и с победной улыбкой на свежих губах легла пораньше спать.

Между тем Каленович, впервые за долгое время оставшись за чёрным кофе с Фурмацем наедине, был необычайно молчалив и бледен. Фурмац, в некотором роде недовольный, спросил, в конце концов, скорее из примитивной вежливости и гораздо в меньшей степени из участия, не приболел ли он.

Каленович угрюмо молчал.

Фурмац презрительно пожал плечами.

И тут Каленович вдруг задрал рукав и показал пальцем на некое красное пятнышко – круглое, с зубчиками.

Фурмац ничего не понял:

– Ты что, свихнулся?

Каленович – с печальной улыбкой:

– Нет. Но точно свихнусь. В самом благоприятном случае – лет через двадцать.

– Э, да ты и впрямь сумасшедший.

– Ничего подобного. Всего лишь больной.

– Больно-о-ой?

Фурмац, наконец, понял. И побледнел:

– Но ведь ты уже несколько недель только с Моо… – с трудом произнёс он.

– А я и не сомневаюсь, что получил этот милый подарок именно от неё, – Каленович поник головой.

Через несколько секунд поник и Фурмац…

На следующий день Фурмац, который до сих пор откладывал это намерение только из-за Моо, уехал, трогательно простившись с Каленовичем, в гости к своим родителям в Цвиккау.

Каленович – якобы из обострённой щепетильности – отказался поехать вместе с ним, вынужден был пообещать Фурмацу старательно лечиться, а тот в свою очередь пообещал вернуться уже через четыре недели.

Оставшись, наконец, один, Каленович спиртом стёр с лица белый крем, придававший ему бледность, принял горячую ванну, чтобы удалить раскраску на руке, и нанёс визит Моо, тоже в первый раз, потому что она из-за сохранения репутации не любила, чтобы к ней приезжали в отель.

– Фурмац сегодня уехал, – сказал он без предисловий.

– Что?.. Да быть того не может. – Моо была крайне ошеломлена.

– Уехал в Вену. В клинику.

– В клинику?

– Бедняга! – Каленович опять повесил голову.

– Но что произошло?.. Так вдруг, ни с того ни с сего…

– Сифилис.

Через два дня Моо покинула Ниццу, даже не простившись со своим Кало.

Тот, конечно, тоже больше у неё не показался. Он предпочёл присвоить всю обстановку квартиры Фурмаца с целью удачной продажи, а потом загулял по дансингам и барам, предаваясь сладостному чувству самодовольства.

La dupe glissée

Намываясь, Шуп распевал:

– Cousine, cousine, si gentille, si câ line…

Время от времени он, по-турецки скрестив на груди руки, кланялся выдающемуся бюсту на женской фотографии, которая болталась перед ним, забрызганная, на стене. После этого он прибёг, наряду с прочим, к полуслепому ручному зеркалу, воодушевлённо улыбаясь и строя гримасы, а в заключение отправился на лестницу, раздосадованный, и не безосновательно.

Там с этажа под ним доносился хриплый женский голос:

– …уж в этом-то возрасте нужно давать девушкам возможность…

Шуп поспешно ретировался:

– Кошмар!

Угнездившись на своей кушетке, он с наслаждением разместил на языке кусочек пилёного сахара и медленно залил его водой. Эту процедуру он повторял уже в третий раз, когда в комнату, не постучавшись, вошла Ивонна:

– Ну, и что же ты поделываешь? Не надо ли тебе чего-нибудь?

– Нет, мой ангел. Я завтракаю.

Ивонна смеялась так долго, что Шуп смог не торопясь раскрыть её сумочку и удалить оттуда семь сигарет «Гианаклис» и три франка.

Ивонна наконец стихла. Но потом снова лопнула, будто