Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

Этот поклон не шёл у него из головы все следующие номера, тем более что его чувства и так уже были отчасти разбужены. Этот поклон так и завис у него перед носом. Он размышлял об этом, тихо вздыхал и совсем тихонько насвистывал в моменты полных надежды рефлексий.

Полный любопытства и вместе с тем робости, он ждал по окончании представления у того входа на сцену, которого, как он считал, Фанюш не могла миновать.

Когда она, наконец, это сделала, он – то ли из смущения, то ли ассоциативно, то ли опять по-гуляшески, – но второй раз рыгнул.

Фанюш, которая его, естественно, узнала по этому звуку, твёрдо и с улыбкой шагнула ему навстречу:

– Ты хорошо работаешь, мой друг. Ты мог бы делать это каждый вечер. А я бы тебе всегда оставляла билет. Хочешь? – И при этом она кокетливо подула ему в нос.

Алоиз, чья расторопная славянская натура сразу смекнула, что в этом предложении таится не только возможность оставить портняжное ремесло, но, может, даже и сама Фанюш, кивнул так неуклюже, что это воспринималось скорее как пренебрежение, а то и наглость.

Фанюш слегка удивилась:

– Зовут тебя?

– Алоиз.

Фанюш странно улыбнулась и немного прикусила свою тяжёлую, с крутым выворотом нижнюю губу. Это имя так и пахну́ло на неё особенным благоуханием – порочным, новым и лукавым.

– А твой адрес?

Алоиз постеснялся назвать Рю Лепис.

– Оставьте билет в кафе, у Роберта.

– Есть! – Она жовиально ткнула ему коленкой в живот. – Au revoir, mon cher.

Так кончилось начало. А конец начался через три дня. Уже.

Ибо ежедневное посещение варьете, нарастающий успех рыгания, жовиальные тычки коленкой и подувания Фанюш и, наконец, прямо-таки безмерный респект, который теперь выказывал по отношению к нему кельнер Роберт, вознесли Алоиза, который был чрезвычайно одарён, но ещё неопытен, единым махом на вершину его дремлющих способностей.

Удар по затылку он получил у входа на сцену после представления – от Реала, беспутного поклонника Фанюш.

Однако чувство собственного достоинства Алоиза, которое ещё четыре дня назад наверняка бы молчком проглотило этот подзатыльник, за это время сильно возросло. И поэтому случилось нечто совершенно неожиданное: Реал, которого все боялись, получил тяжёлую, настоящую чешскую затрещину.

Во время жуткой потасовки, которая тут же завязалась и которую из-за Реала никто не отважился остановить, появилась Фанюш и стала смотреть с приятным волнением; а вскоре и с жадным любопытством; а под конец, когда удары Алоиза стали сыпаться всё неукротимей, – с увлажнившимися глазами и дрожащими пальцами.

Силы Реала шли на убыль.

Алоиз, давно и с воодушевлением заметивший Фанюш, решил увенчать свою победу ударом, достойным его покровительницы. Он схватил Реала обеими руками, рванул его вверх и швырнул с силой, которую ему придали лишь разгорячённые глаза Фанюш, на стоящую поблизости гору кулис, которая разом проломилась и с грохотом и треском погребла в себе Реала, которого все боялись.

Алоиз имел ошеломительный успех. Вокруг хлопали в ладоши, ликующе вопили, пели и кричали. То и дело почтительно произносилось имя Алоиз; из уст Фанюш – с трогательной нежностью, которую Алоиз, однако, резко отверг при попытке его погладить.

Тут и проявились его необычайные способности.

Фанюш, которая меньше всего была готова к такому повороту, протёрла глаза, будто желая отогнать эту немыслимую галлюцинацию, и потеряла всякое самообладание, и без того глубоко взволнованная зрелищем, которое состоялось перед тем. Она умоляла, упрашивала, заикалась…

Алоиз оставался твёрдым, вновь и вновь упрямо отталкивал её от себя и занимался исключительно приведением в порядок своего изрядно пострадавшего костюма.

Фанюш, уже не зная, что и делать, и видя, что ужасно опозорена в глазах собравшихся коллег и ротозеев, разъярилась и принялась ругаться на Алоиза неправдоподобным, присущим только её бойкому гароннскому язычку, образом.

Алоиз на миг оторопел. Но потом в его широком лице что-то дрогнуло. Он почувствовал свой несказанный триумф и – ударил.

Потасовка, которая засим последовала, конечно, в корне отличалась от предыдущей. Алоиз старался ограничиться лишь крепкой обороной. Всякий раз, когда Фанюш удавалось достать его кулаком, она вскрикивала от боли. Когда она, растерзанная, исцарапанная и растрёпанная, в слезах упала на пол, на неё обрушилось издевательское улюлюканье толпы.

Это привело Алоиза в чувство и навело на поистине замечательный для новичка выход.

Он подхватил Фанюш на руки, вынес на улицу, бросил в такси и повёз её на Рю Лепис.

По дороге Фанюш, охваченная смешанным чувством гнева и любопытства, вожделения и ненависти, бездвижно лежала, упрямо зажмурив глаза.

Она открыла их, только когда почувствовала, что её положили на кровать, и совсем не удивилась, обнаружив себя при этом в мансарде самого худшего парижского толка.

Алоиз мылся, склонясь над кастрюлей, стоящей на ящике; потом он неторопливо проводил себе пробор перед осколком зеркала и время от времени робко и с интересом поглядывал на Фанюш, которая уже потихоньку напевала свой шлягер.

Когда она дошла до припева: «O mon chéri, donne-moi un petit signe!», Алоиз мощно рыгнул и рассмеялся от души своим широким славянским смехом. И Фанюш тоже рассмеялась…

На следующее утро они завтракали, обслуживаемые уважительно и осведомлённо, в кафе «De la Place Blanche», и когда в уголках их губ уже покачивались сигареты, они ещё раз обсудили то, к чему пришли ночью: что Алоиз должен оставить своё портняжное ремесло – правда, лишь после того, как изготовит для себя небольшой гардероб, затраты на материалы для которого Фанюш брала на себя, – впредь будет играть свою рыгательную роль, теперь уже за кой-какие деньги, пока не подвернётся подходящий случай сделать его комиком или хотя бы статистом в номере…

В процессе этой репетиции Фанюш, которой давно надоели все фокусы, трюки и грим, страстно поглядывала в жестоко исцарапанное лицо своего Алоиза, нос которого, во всю славянскую ширь указующий в небо, был украшен кровавым поперечным шрамом.

Неторопливо бредя после этого вниз к Рю Фонтень, они то и дело встречали, поскольку двойной матч в «Альгамбре» стал предметом обсуждения во всех монмартрских забегаловках, многочисленные регистрирующие взгляды. Женщины-коллеги ухмылялись, радуясь, что Фанюш попалась, мужчины выражали насмешку подчёркнутой вежливостью, а прочие посторонние потешались неприкрыто.

Но Алоиз стал человеком, добившимся положения в обществе.

В тот же вечер ему через Роберта передала записочку Ка- нетта Расолла из «Quat’z arts», в которой предлагала ему рандеву и ещё кое-что…

А сутки спустя состоялась вторая потасовка между Алоизом и Фанюш, которая втюрилась в него уже по самые уши.

Тёмное дело

Начиная с того