Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

Пасси, которому стоило всё бóльших усилий изображать из себя внимательного наблюдателя, поднял палец – наверное, чтоб сделать хоть какое-то движение.

Мег схватил этот палец, молниеносно вскочив, и прошептал:

– Идёмте, выпьем внизу аперитив.

– А как же эти…

Мег обернулся:

– Господа, я попрошу вас подождать, пока мы с господином Пасси не проведём тот разговор, который я уже неоднократно тщетно затевал с вами обоими. Потом мы сделаем работу. Au revoir.

За спиной у них разразился нечеловеческий дуэт.

– Хорошо, – Мег довольно погладил свою бороду.

– Они получили ваш grand trouble, не так ли?

– Вот это и есть трублизм!

– Но вам-то от него какая польза?

– Новичок вы! Да я теперь глаз с Лапу не спущу, после стольких уроков, а после нынешней встряски легче лёгкого ему внушить, что он не просто обыкновенный мошенник, а нечто большее: трублист.

Пасси поперхнулся:

– А Гибси?

– Это совершенно безразлично. Такую берёшь в постель – и всё в блестящем… беспорядке.

Чреватое последствиями приключение фройляйн Анны

Дело было в воскресенье под навесами в Берлине, когда фройляйн Анна вдруг услышала рядом с собой шёпот:

– Я поистине за то, чтобы огуречный салат не применялся для чистки обуви.

Привычная ко многому, поскольку её детская кроватка стояла в Веддинге, фройляйн Анна остановилась без малейшего удивления и оглядела наглеца:

– Что вам нужно? Будьте любезны, валите отсюда!

Руки Гульке, которому работа на огорошивании всегда удавалась успешнее всего, уже беспокойно бегали по швам, будто не зная, за что ухватиться. Затем он с самообладанием сказал:

– Моя фамилия Гульке. Фриц Гульке. Я – корабельный цирюльник в компании Ллойда, а во всём прочем я здоров и не вчерашний.

– Я тоже не вчерашняя. Но приличная. Поэтому валите-ка отсюда к чёрту!

– Дайте мне его адрес.

Фройляйн Анна выжала свой набрякший презрением взгляд на плечо Гульке и зашагала ещё энергичнее.

Гульке храбро держался рядом, а поскольку он увидел, что его обычные приёмы на сей раз не срабатывают, ему пришлось привлечь более редкое и сильнодействующее средство:

– Скажите, а вы знаете Гундельфинка?

– С какой стати я должна его знать?

– Ну, Гундельфинка?

– Нет, не знаю.

– Вот и зря. Классный парень. Высокий и влюблён в вас, что весьма прискорбно, видит бог, – бойко врал Гульке.

– Это вам Гундельфинк сказал? Ну что же. Но что-то я его не припоминаю…

– Ну, такой длинный верзила из мясной лавки в Темпельхофе, никогда не выходит из дома без стоячего воротничка. Классный парень.

– А у меня зато манжеты, мать моя. – Тем не менее, в уголках глаз фройляйн Анны и в тонких морщинках уже заиграло чувственное любопытство.

Зоркий бдительный взгляд Гульке уловил эту тихую искорку внутренней перемены и моментально раздул её, расширив свой план:

– Вчера вечером сижу я себе мирно на своей юмористической части тела, и вдруг является ко мне старая Шюнеман, дама, у которой он на постое, и говорит: «Гульке, ты мне должен заплатить, иначе ему крышка». Гундельфинку то есть. Крышка? – думаю я себе. И: это Гундельфинку-то?

– Ах, какое мне дело до вашего Гундельфинка? – Свежие губки фройляйн Анны недовольно скривились.

– Есть дело, видит бог, есть. Он хотел немного подкачаться, этот сопляк, с одним продувным типом, и обломался. Ящик-то оказался пустой, полиция не дремала, и теперь он сидит в надёжном месте и поджидает более подходящего экспресса.

– В последний раз вам говорю: отстаньте от меня, не то… – Тем не менее до фройляйн Анны что-то, наконец, дошло, и ей стало немного не по себе.

– …не то что будет? Спасибо, запятая. Вам что, совсем безразлично, получите ли вы назад от Гундельфинка ваши письма?

– Письма? Но я совсем не знаю этого парня. – Полная белая шея фройляйн Анны покраснела пятнами. Она пожала плечами, просвечивающими сквозь блузку.

– Ну-ну-ну… А если подумать как следует? Я, кстати, хороший парень и кавалер. Вам достаточно сказать одно слово, моя бесценная фройляйн, и…

Быстро нарастающий страх фройляйн Анны сказал это слово, и не только это, а гораздо больше слов, когда они с Гульке сели за стол под навесом номер три.

Таким образом Гульке узнал о любовной связи фройляйн Анны с одним приказчиком из торгового дома Титц; как тот обманул её, одолжив у неё денег, а когда она была уже на шестом месяце беременности, бросил её; и что звали его, подлеца, Пауль Бирбаум. Затем Гульке узнал, что её недавним прошлым был элегантный студент с Виттенберг-платц 2/II, который, однако, тоже повёл себя не лучшим образом, подарив ей золотой браслет, который оказался обыкновенной подделкой, и вообще много раз оставил её в дурах, что нанесло её гордости большой урон.

Короче, Гульке узнал очень много и потому не раздумывая заплатил за два светлых пива фройляйн Анны. Вечером они ужинали у Ашингера, потом сходили в кино, потом в кафе того же Ашингера и, наконец, пришли в подлестничную комнатку Гульке на Большой Франкфуртской улице.

Фройляйн Анна покинула его в четыре часа утра – после того, как почти добровольно отдала ему тридцать марок, что были у неё с собой: чтобы устроить отъезд Гундельфинка и не попытавшись даже робко заикнуться о том, чтобы он проводил её, так сильно она боялась вызвать недовольство Гульке и не получить назад свои письма к Гундельфинку. Она давно уже решила, что Гундельфинк – это и есть тот долговязый парень, который полгода назад несколько недель злоупотреблял её расположением и которого, судя по всему, звали вовсе не Франц Нюлер. Поэтому она, хоть и предпочла бы получить всё по почте, согласилась на рандеву с Гульке в следующее воскресенье в Тиргартене.

Следующую за этим приключением неделю Гульке заполнил многочисленными визитами, которые он начинал всегда одними и теми же словами:

– Я брат фройляйн Анны Плюшарски, поварихи господина советника юстиции Мандельштуля на Рёкнитцер-штрассе.

К субботе он уже получил: от Пауля Бирбаума – пятьдесят марок, под безобидной угрозой устроить скандал в торговом доме Титц; от господина студента юстиции Ганса Тиссена, Виттенберг-платц 2/II, с намёком на заявление в полицию из-за обмана и из-за соблазнения – сто марок; от Франца Нюлера – пощёчину; и от Марии Хуфке, которая поспособствовала устранению последствий Бирбаума, – все её сбережения, сто девяносто марок, при этом он обезопасил себя тем, что сообщил ей, будто его сестра по его настоянию сменила Берлин на более спокойный Эрфурт.

На следующий день он появился в Тиргартене в точно назначенное время и одетый с особой тщательностью.

Фройляйн Анна уже