Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер

щели заблондинилась головка Ирен. Не успев оценить ситуацию, она уже стояла посреди комнаты и, уперев руки в бока, язвительно оглядывала то Бьянку, то Рикана.

Бьянка немедленно уселась и крикнула с побледневшим от радости лицом:

– Рикан, гони её вон!

Рикан просиял неземной улыбкой.

Ирен улыбнулась ещё нахальнее, вихляясь, подошла к нему и мягко лягнула.

Рикан оцепенел от удивления.

В узком красивом личике Ирен заострилось желание, когда она шепнула ему:

– Я жду вас у себя сейчас же.

– Вон! – завопила Бьянка.

Рикан незаметно кивнул. После чего презрительно закинул голову назад.

Ирен засмеялась хорошо поставленным театральным смехом, издала, в восторге от себя самой, пронзительный звук, раздавшийся почти как крик, эффектно смолкла и пробормотала:

– Тем лучше.

И вышла из комнаты, виляя бёдрами.

– Ах, это грандиозно! – И Бьянка тут же в спешке запрыгала.

– Когда ты хочешь уехать? – Рикан поправил свою одежду.

– Прямо сегодня, конечно же… Он с ней порвал, Рикан… Ах, это грандиозно!

– Я вернусь через два часа.

– Хорошо… Она приехала только для того, чтобы выследить меня… cette grue!

– Разумеется.

Она крепко поцеловала его и подтолкнула к двери:

– Прошу тебя, Рикан, всё же вызови Анетту!.. И… всё отрицай.

– Ну, это само собой…

Ирен пригасила в комнате свет, приветствуя Рикана, и стиснула его локоть двумя пальцами:

– Я чрезвычайно удивлена.

– Всё это лирика, – Рикан ласкал свой внушительный кадык.

– Ах, что вы! Вы делаете глупости! – Завиток на лбу Ирен многообещающе взметнулся.

– Свои глупости хотя бы интереснее чужих.

Губы Ирен уже увлажнились:

– А Жан? Ведь он вам это запретил!

– У меня больше нет ни сантима.

– А Бьянка?

– Давно уже мой кошелёк, как известно, – великолепно соврал он. – Но…

– Что-о-о?

– …но в настоящий момент ей не на что даже уехать. – Рикан нежно принюхивался в комнате и одновременно почёсывал о камин свои полушария.

Ирен озабоченно продефилировала к кровати, села и принялась интенсивно чистить ногти.

Рикан, уверенный в победе, продолжал чесаться о камин.

– А вы сообразительнее, чем я думала. Послушайте! – И она уже поигрывала его рукой, пощипывая и почёсывая её у основания большого пальца. – Я дам вам четыреста франков. Двести пятьдесят для вас, если на остальные вы отошлёте Бьянку.

– Триста пятьдесят для меня и экспресс для Бьянки сегодня же.

– Подождёт до завтра… Двести пятьдесят и – меня.

– Триста пятьдесят! Вы – это само собой! – Глаза Рикана дико сверкнули, тогда как Ирен пребывала в глубокой озадаченности.

Он быстро обхватил её бёдра, приподнял к себе на плечо и, глухо вскрикнувшую, бросил её прямо в кровать…

Потом она разыгрывала искренность:

– Но теперь-то ты со мной в одной лодке!

Рикан с довольным рычанием воспринял это «но» и с согласием укусил её в плечо…

Туфельки Бьянки счастливо постукивали по ковру, когда в комнату влетел Рикан. У него было такое взволнованное лицо, что она чуть не сползла с чемодана.

– Вот! – Рикан сунул ей в руки письмо Форрена (Морица) к Ирен и мрачно расположился в углу.

Когда Бьянка, наконец, подняла окроплённые слезами веки, он деловито сказал:

– Дай мне двести франков – и я спроважу Ирен.

– Двести?..

– Сейчас же. И Форрен, раскаявшись, вернётся!

Само собой разумеется, деньги он получил…

Три часа спустя он сел на скорый поезд до Лондона.

На следующее утро Ирен получила письмецо такого содержания:

«Мадам, я всё знал. Париж своё оттрубил. М. больше не сидит на софе. Вам тут больше ничего не светит. А Бьянка оказалась пригоднее, чем Вы предполагали. На Ваши рецепты я не попадусь. Я постоянно в курсе. Как только это всё увертикалится, я спровоцируюсь… Всего горизонтального.

Ваш Рикан.

P. S. Только что пришла телеграмма: Форрен арестован в Париже. Как видите, я кавалер».

В психическом расстройстве Ирен поехала прямиком в Верону, где у неё был Пьетро.

Через три дня сбитый с толку Форрен появился в Пирмонте и до такой степени был удивлён, что, догадавшись о скрытом таланте, ночевал у Бьянки.

О Вальтере Сернере

Вальтер Сернер (Вальтер Эдуард Зеликман) родился в Карлсбаде 15 января 1889 года в еврейской семье. Вскоре после окончания школы в 1909 г. перешёл в католическую веру и взял себе фамилию Сернер. В том же году он начал изучать в Вене юриспруденцию и параллельно публиковал статьи о театре и изобразительном искусстве в «Карлсбадской газете» своего отца. В 1912 г. он переселяется в Берлин и завершает свою учёбу в университете Грайфсвальда. К этому времени он уже регулярно публикуется в берлинском журнале «Die Aktion».

В 1915 г. Сернеру пришлось бежать в Швейцарию, поскольку он незаконно выписал под именем «Д-р В.Сернер» медицинский аттестат дезертировавшему поэту-экспрессионисту Францу Юнгу. В Цюрихе в 1915/16 гг. Сернер издавал журнал «Сириус» и в 1917 г. примкнул к движению Дада. Его манифест «Последняя расхлябанность», «блестящий анализ эпохи законченного нигилизма» (Йорг Древс), вызвал настоящий литературный скандал. 9 апреля 1919 г. Сернер публично зачитывает части из «Последней расхлябанности». Это приводит к возмущению публики на вечере Дада «Non plus ultra» в Цюрихе, и Сернера сгоняют со сцены. Его Манифест стоит в однозначной связи с написанным Тристаном Тцара́ «Манифестом Дада 1918», и кто на кого оказал влияние, теперь уже не установить.

Он странствует между Италией, Парижем, Женевой и Цюрихом и сочиняет свои знаменитые рассказы и истории из жизни жуликов и дам полусвета.

Впервые рассказы «У голубой обезьяны» были опубликованы в 1921 г. с подзаголовком «Тридцать три наглых рассказа», однако в десятитомнике, осуществлённом «Goldmann Verlag» в 1988 г., все истории Сернера из разных книг единообразно названы «уголовными рассказами».

Как пишет сам Сернер в рецензии, опубликованной под именем его друга, художника Христиана Шада: «Все тридцать три – короткие, остроумные, тонкие, новые и подлые. Их герои – изысканные негодяи, высокомерные кокаинисты, развлекающиеся тунеядцы, остроумные сутенёры (кокотки), ловкие садисты, грациозные преступники.

Их сочинитель – в некоторой степени известный, даже пользующийся несколько дурной славой доктор Сернер из Карлсбада в Богемии.

Он постоянно в разъездах. Как и его истории, в которых постоянно кто-то приезжает и опять уезжает, а в промежутках говорит и делает неслыханные вещи.

Писатель, который виртуозное владение языком прячет за раскованной небрежностью и то, что в жизни достойно удивления, испытывает на отстое этой жизни, совсем не обязательно должен быть поэтом, чтобы быть им».

Христиан Шад в течение 12 лет был близким другом Сернера, временами они делили одну квартиру (а может, и женщину), как пишет Лутц Хагештед. Шад создал несколько ранних портретов Сернера, равно как и серию так называемых «шадографий», и присутствовал при том, как возникала часть