Мертвый аул - Анна Былинова

и, прижав их груди, вышла. «Надо обсушить сапожки», – с болезненной нежностью подумала она про обувь, еще не сообразив, что сапожки эти, как и другие вещи матери, которые были на ней в момент смерти, нужно будет сжечь.

Она прошла на задний двор и в две тонкие жердины, словно нанизывая, сунула сапоги. С них струйками потекла вода, впитываясь черными пятнами в серое дерево.

Дмитрий и тетя Тоня осторожно вытянули из-под умершей покрывало. Тетя Тоня замерла над сестрой, вглядываясь в обескровленное лицо, закрытые глаза. По щекам тети Тони скользнули слезы, упали на руку сестры и скатились по мертвенно-бледной коже.

Дмитрий вынес покрывало и повесил его на заднем дворе рядом с резиновыми сапогами.

Тут же сидела Светка, опираясь спиной в бревенчатую стену бани, и влажными глазами созерцала даль, в которой безмятежное синее небо невесомо лежало на верхушке Цыганки. Дмитрий сел рядом с дочерью, достал сигарету, закурил.

Неслышно подступает осень. Легкой дымкой желтизны по ночам окропляет лес. Не успеешь и оглянуться, как Цыганка загорится багряными пожарами. Зазвенит в лесах ветер. Скрутит сгоревшие в осеннем пожаре листья низкорослых сибирских берез, безжалостно сорвет и понесет их по косогорьям и равнинам. Сбросит Цыганка все свои разноцветные кольца, серьги, ожерелья на землю, вздохнет, и уснет на долгую зиму, скованная холодами.

А по весне очнется, вздрогнет в ветвях лиственниц и сосен, нальется соками в березовых стволах. Зажурчит быстрыми ручьями, пойдет почками по деревьям новая жизнь. Засвистит, «затенькает» выводками птенцов, зацветет нежно-розовым багульником, заблестит шляпками грибов. Понесется по свету дурманный дух смородины, сводя с ума ягодников.

«Все пойдут за смородиной, кроме мамы, – обидой кольнуло в сердце девушки, – больше не услышит и не увидит она, как возвращается по весне жизнь на гору».

А Цыганке что? Цыганке все равно…

От обиды уголки губ у Светы поползли вниз и она уронила голову на плечо отца; плечи затряслись от беззвучных рыданий. Дмитрий неумело погладил густые волосы дочери и проговорил:

– Ну все, доча… Ну все… Что теперь поделаешь…

***

Первыми пришли соседка бабка Гэрэлма и тетя Люда, маленькая щупленькая женщина пятидесяти лет. Ни о чем не расспрашивали, поскольку весть о том, что пропавшая нашлась, разлетелась уже по всей деревне.

Гэрэлма зашла в сени избы, по-хозяйски осмотрелась и деловито распорядилась:

– Так, Света, Дима. Где у вас тут кастрюли, сковородки? Показывайте. Посуду доставайте – тазы, ведра. Проверьте, чтоб вода была. Список продуктов надо составить сразу…

Тетя Тоня непонимающе взглянула на нее. Тетя Люда положила ей руку на плечо и пояснила:

–Надо к похоронам готовиться.

– Как? Уже? – растерялась тетя Тоня, не сумевшая еще до конца осмыслить смерть сестры.

– Ну конечно, Тоня. Хоронить же надо.

Светка, сидевшая на стуле, ни слова ни говоря встала и пошла к трем пузатым бочкам у ворот проверить много ли воды. Наряду с болью, девушка чувствовала внутри себя зародыш темной обиды. А на кого конкретно была обращена обида, она толком не осознавала. Просто чувствовала, как темная пелена застилала глаза и сквозь эту пелену она видела спасателей, которые так и не приехали. Полицейских, которые цинично перевернули дом и уехали, не оказав никакой помощи. Равнодушную бабку Гэрэлму, деловито отдающую приказы, словно не похороны вовсе, а обыденное дело затеяла. Видела Сему и дядю Толю, рассевшихся на крыльце дома и оживленно о чем-то разговаривающих. На мужчин Света взглянула с непониманием и отвращением – как можно сидеть и вот так спокойно разговаривать, зная, что оборвалась чья-то жизнь? Как можно вести себя так обыденно, когда в нескольких метрах от вас лежит покойница? – Не понимала она.

Щебетали пташки, лениво потягивался на траве жирный кот Джокер, вбирая своим дымчатым телом солнечное тепло. Все живое сегодня бесстыже радовалось ясной погоде, – с ненавистью отмечала Света.

Она сняла деревянную круглую крышку с бочки и увидела в воде свое отражение. Окаменевшее лицо, опухшие глаза, плотно сжатые губы. Она тряхнула головой, – конечно, зря это она соседку, мужа и дядьку поставила в один ряд со спасателями и полицейскими. Бабка Гэрэлма молодец, пришла помогать, понимая, что Дмитрий, Света, тетя Тоня – все в шоковом состоянии и вряд ли кто-то из них способен сейчас трезво соображать и принимать решения. Дядя Толя и Сема привезли мать, – зря, зря она на них обижается, понимала она, но все равно темное чувство точило душу.

Тут Светка увидела, как возле двора остановился административный УАЗик и, распахнув калитку, во двор вошла секретарь местной администрации Светлана Дерябкина.

– Света, здравствуй!

– Здравствуйте.

Дерябкина дежурно улыбнулась, спохватилась, что улыбка неуместна и нахмурила лицо:

– Примите мои соболезнования. Дмитрий Семенович дома? А вот вы… Дмитрий Семенович, примите мои соболезнования.

Дмитрий увидел гостью и пошел ей навстречу, за его спиной любопытно выглядывали из распахнутой двери избушки бабка Гэрэлма, тетя Люда и тетя Тоня. Сема и дядя Толя замолчали и смотрели на вошедшую.

Дерябкина подождала, когда подойдет глава семейства и, глубоко вздохнув, проговорила:

– Дмитрий Семенович, Света. В общем, такое дело. Настю, маму вашу, в Багдарин заберут на вскрытие. Будьте готовы. Завтра самолет будет.

Светка растерялась:

– Как? Зачем?!

– Ну вот так… Порядок такой.

Подошла тетя Тоня. Взглянула на ошарашенные лица родственников, вздрогнула. Какие еще страшные вести принесла эта пигалица? Что еще может быть ужаснее, чем последняя новость?

– Что… Что такое? Что случилось?!

– Настю в Багдарин заберут на вскрытие, – бесцветно произнес Дмитрий. Тетя Тоня скривилась как от зубной боли и сокрушенно закачала головой:

– Ой-ей! Ну зач-е-ем ее, бедную, тревожить?

Еще болело у нее старое воспоминание, когда умер ее брат Славик. У брата в 94-ом году, в возрасте двадцати четырех лет прихватило печень и его срочно увезли в город и там, в больнице, он впоследствии умер. Из Улан-Удэ телеграфировали: – «такой-то, такой-то скончался, просим забрать тело». Настя собралась ехать за Славиком, чтобы привезти и похоронить его на родине, но опять или лучше сказать – как всегда, не было дороги, которую размыло весенними паводками. Будь она проклята эта дорога! И выехать в Улан-Удэ удалось только через три недели после получения телеграммы. И Настя не успела. За несколько дней до ее приезда Славика похоронили, как невостребованный труп на городском кладбище. Каком именно, Настя не смогла так и вытребовать – почему-то в журналах регистрации морга значилось только: «Труп номер такой-то выбыл на место захоронения». А где это место? Работники морга ничего вразумительного ответить не могли, кроме как: «На городском кладбище похоронили». Вполне возможно, что уверенные в том, что труп останется невостребованным, как