Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

Лучше бы мы еще повспоминали позорные истории про мили, километры и гаишников. Нет, я не буду спрашивать Борю, что он ответил Наташе в ее 37.

– И что ты ответил?

– А ты как думаешь? – И Боря снова крутанул руль и вернулся в старый ряд.

– Я не знаю, – произнесла я почти по слогам.

– Угу, понятно. Ну конечно, я сказал, да, давай сделаем ребенка, а лучше двух или трех, раз надо. Мне ж пофиг, мне главное не беспокоиться. Дети – подумаешь, как их там, сорняки жизни? Хорошо ты меня знаешь, Джо!

Таким злым я Борю видела один раз, в Сочи, в лифте отеля «Журавленок», после шоу, которое устроила на ресепшен.

– Прости, – сказала я. – Целый день сегодня сажаю сдуру аккумуляторы.

Он молчал, не улыбался даже. Я посмотрела на его руки, держащие руль, и снова подумала: наверняка он будет носить кольцо, когда женится. И детей носить на руках. И беспокоиться о них, о детях.

– Ладно, прощай меня уже, – заговорила я примирительно и весело. – Можешь еще какую-нибудь страшную тайну выдать, а я на нее оп – и отреагирую адекватно! Например, ты нашел сочинскую Ясю со шрамом, свою первую любовь, и встретился с ней в Питере. А я…

– В Нижнем Новгороде, – сказал Боря устало. – Встретился в Нижнем Новгороде, а нашел в фейсбуке*.

Я обещала адекватно отреагировать. Покрыться мурашками и перестать дышать – это высший адекват, правда?

– И как? – икнула я.

– Развелась недавно, в Нижнем живет десять лет. Замученная, худая, ершистая. Работает в театре костюмером.

Конечно, не в мясном отделе продавцом. Конечно, развелась и худая. И «ершистая» – очень личное слово, о человеке, к которому равнодушен, такого не скажешь.

– Ясно, – выдохнула я, адекватная как никогда.

– Джо, – попросил Боря, именно что попросил. – Пожалуйста. Это было еще весной, до нашего с тобой Сочи и даже до Ксении. Я тогда думал, что ты… В общем, я не хочу оправдываться, честно.

Я заметила, что люди говорят «не хочу оправдываться», когда понимают, что это бесполезно – и в основном потому, что они действительно виноваты.

– Все нормально, – произнесла я как можно бодрее. – Надеюсь, ты не влюбился заново в Ясю и не высадишь меня под Брестом, чтобы рвануть оттуда к ней в Нижний Новгород.

– А я надеюсь, что у нас с тобой будут дети, – сказал Боря.

Тут польский пограничник шагнул к нам и зашипел, как старая рация – попросил наши паспорта. Мы все-таки доехали.

– Ну вот, – сказала я сестре Антонине, закончив рассказ о путешествии. – Примерно так все было.

И я уставилась на нее в ожидании реакции. С одной стороны, мне хотелось, чтобы она мне посочувствовала. С другой – чтобы срочно оправдала Борю.

Антонина встала с табуретки и решительно произнесла:

– Черт! Шишкин!

Я тоже поднялась:

– Это что, заклинание?

– Нет. Я вспомнила, что обещала Марине Игоревне поискать ее портрет. Тот, который художник Шишкин написал и куда-то спрятал. Марина Игоревна с Леной в пятницу заходили, и она спрашивала про него. Я сказала, в выходные поищу. А вместо этого ругалась с Гошей в основном и Кузю провожала.

– С Леной Маленькой?

– Ну да, с какой же еще. Они там маленький ремонт в «Бурато» делают своими силами. А вечером часто ко мне забегают, вдвоем или по одной.

– Ясно. Домой им обеим не хочется, – определила я.

– Угу, – согласилась Антонина. – Не хочется. Одной – потому что у нее мужа нет, а другой – потому что он у нее есть.

Картину мы на этот раз решили искать в холле. Там, с обеих сторон от старого дивана, когда-то сблизившего нас с Антоном Поляковым, располагались две неприметные двери. За ними, как мы думали, скрывались кладовки. У Антонины и всех ее гостей вещей было мало, так что кладовки им оказались без надобности. Мы договорились, что я примусь за левую, а сестра – за правую. Стартовали одновременно и тут же встретились посередине.

Оказалось, кладовка была одна и большая – но почему-то с двумя дверьми. Разделяла помещение огромная двуспальная кровать.

– Блин, – сказала я. – А некоторым на диване спать приходится!

Сестра Антонина претензии от постояльцев временно не принимала – она искала портрет Марины Игоревны, а для начала хотя бы выключатель.

– Кажется, свет зажечь нельзя, – с сожалением сказала она, ощупав близлежащие стены. – Придется в темноте возиться.

– У Илюхи в сычевальне есть налобный фонарик, – вспомнила я.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда, что однажды ночью встала в туалет, и на меня во тьме шагнул страшный циклоп. Это Илюха в фонарике следовал на кухню за бутербродами.

– А, ну круто, – сестра Антонина сбегала в сычевальню и вернулась с фонариком на лбу – и другим, красным и увесистым, в руках. – Если что, там на полке еще два фонаря есть, желтый и синий. И четыре банки сгущенки. Похоже, Илюха готовится к апокалипсису.

– Или замышляет его, – согласилась я. – Зато у нас дела хорошо идут. Еще только девять вечера, а мы уже нашли кровать. Теперь вскроем матрас, там наверняка полно ценных художественных полотен. И царских рублей.

– И сколько же, ты думаешь, Марине Игоревне лет?

– Понятия не имею. Пятьдесят? Сто два?

– Но художник Шишкин был ее сильно старше, – напомнила Антонина. – Она же считалась его молодой пассией. А он родился в тридцать седьмом году, я гуглила.

– Вот, наверное, радовался-то: «Какой прекрасный год я выбрал!» О, а я уже нашла портрет.

Антонина бросилась ко мне, игнорируя препятствие в виде двуспальной кровати (зря: ушибла коленку).

– Покажи! Какой портрет? Это точно Марина Игоревна?

– Не исключено, – я вглядывалась в картину со всем вниманием. – Правда, здесь она немножко мужик.

– Сестра Ж.! – возмущенная Антонина потерла коленку, вспомнив, что стукнулась ею. – Не делай так больше. Это дядя Слава в молодости.

– Какой дядя Слава?

– Сын художника Шишкина и отец моей подруги Майки – той, которая в Италии живет. Он с Шишкиным не общался из-за Марины Игоревны, я тебе рассказывала. Здесь дядя Слава юный совсем, на Майку похож.

– Видишь, похож на женщину! – кивнула я торжествующе. – Потому я и подумала, что это Марина Игоревна.

Сестра Антонина отмахнулась и отняла у меня портрет:

– Там еще есть рисунки?

– В углу серая папка стоит с завязочками. Целая серия портретов, но все мужские, увы.

Антонина взяла папку, пролистала – мне уже не доверяла.

– Смотри, – показала она мне один рисунок, – этот твоего папу немного напоминает.

– Да, есть что-то. Бородка только противная. Слава богу,