Библиотека пропавших физиков - Барбара Белломо

– Какой кошмар! Фабрицио, что она такое говорит? – Флора смотрела то на мужа, то на Иду, искренне недоумевая. – Как ты могла забеременеть? Ты ведь не была замужем!

– И правда, с порядочной девушкой такого не случится. «К алтарю идут девственницей» – ты даже не представляешь, сколько раз я слышала это от отца. Он называл меня не иначе как распутницей. Месяцами обращался ко мне только так. И это слово долго еще читалось в глазах самых близких мне людей. Наш отец воспитывал нас, не разговаривая с нами, а испепеляя нас укоряющим взглядом, отпуская жестокие шутки. Особенно это касалось меня.

– Твой отец был неправ. Но он заботился о семье. Ты знаешь, как его беспокоила репутация Клементи. Его родителям тяжко жилось, и он все вкладывал в семью, – горько сказала Мара.

– А то я не знаю.

Иде было прекрасно известно, что родители отца были крестьянами, работали на полях, собирали апельсины под раскаленным солнцем, не берегли себя и продавали урожай на площади Карло Альберто. Они с утра до ночи гнули спины, чтобы единственный сын, которого послал им Господь, мог иметь лучшее будущее.

– Как забыть, как он кричал мне, что все, что он построил с таким трудом, вот-вот развеется по ветру, как осенние листья. И все из-за глупой влюбленности его неблагодарной дочери. Влюбленности в студента-неудачника, у которого нет ни обеспеченного отца, ни нормального дома, только вдовая мать.

– Ида, ты, может, и права, но ты никогда не знала, что такое голод и бедность.

– Кажется, тебе это тоже неизвестно.

Мать кивнула:

– Но он-то знал.

Ида не стала раскрывать свои соображения насчет того, что отец, как ей всегда казалось, женился на матери только ради денег ее семьи. Она не могла высказать этого вслух.

– Он места себе не находил, – продолжала мать. – Перед его глазами так и стояла баронесса Мазини, обсуждающая во всех салонах Катании непотребное поведение дочери адвоката Клементи.

Ида, не веря своим ушам, зажмурилась. Вновь это имя преследовало ее. Она невольно сжала руки Флоры, которая ответила ей тем же.

– Его беспокоило, что к нему перестанут обращаться клиенты, что на карьере Фабрицио в таком случае тоже можно будет поставить крест. И это после всего, что он сделал, чтобы вернуться в город уважаемым человеком.

– Но при чем здесь баронесса Мазини? – удивилась Флора и бросила на мужа вопросительный взгляд. – И ты ничего мне не говорил! Мне! Своей жене!

Повисло молчание. Никто не осмеливался продолжить разговор, высказать всю правду. Поскольку молчание затянулось, Флора сама продолжила расспросы:

– А как же Раффаэле? Когда он узнал, что ты… что у тебя…

– Что у меня был мужчина? Он не устроил никакого скандала. Он от природы не такой. Или все дело в его профессии.

– Но как ты потеряла этого мужчину? Отца…

Казалось, Флора никак не могла остановиться, но, когда Фабрицио подошел и положил руку ей на плечо, она наконец-то умолкла.

Как я его потеряла?

Слова невестки отозвались болью в сердце Иды. Но она не могла рассказать о том, что произошло тогда. Ведь слова могут оживить слишком болезненные воспоминания. Поэтому она промолчала. Она не сказала Флоре о том, что на самом деле ее заставили сделать аборт. Что ребенка вырвали из ее чрева.

Занавес пал.

Если до сих пор у нее были лишь смутные, прерывистые воспоминания о том дне, наполненном ужасом, отчаянием и тревожным ожиданием, внезапно все встало у нее перед глазами ясно и больно, как прежде.

По щеке Иды побежала слеза, за ней другая. Как ни старалась, она не могла остановить рыдания. Она плакала, как тогда, она была той самой запуганной девочкой, которую отец тащил за руку, пока они не оказались перед распахнутой деревянной дверью незнакомого страшного дома.

34

Катания, март 1933 года

Там ее ждала старуха с грустными глазами, в длинной коричневой юбке. У нее не хватало нескольких зубов, неразборчивые слова на диалекте срывались с тонких сухих губ. Ида ничего не понимала, поэтому старуха, раздосадованная ее промедлением, вырвала ее из рук отца и потянула вперед по длинному полупустому коридору во внутренний двор, а затем куда-то наверх по длинной и узкой лестнице.

Они оказались в мрачной комнатушке. На потрескавшихся стенах виднелись влажные пятна, в воздухе стоял запах хлорки. Вторая женщина, помоложе, глядела в пол и готовилась порвать на тряпки белую простыню и в то же время послеживала за очагом, где на окне кипела вода в старой кастрюле, полной длинных железных спиц.

– Ложись! – старуха показала Иде на длинный стол в центре комнаты. Когда Ида подошла ближе, она с ужасом обнаружила, что это просто старая дверь, накрытая тканью. С одной стороны лежала подушка, с другой, что внизу, – две длинные деревяшки. По одной с каждой стороны.

Иде хотелось бежать прочь, но она не знала, куда идти, как растить малыша, которого она носила. Она обдумывала это снова и снова, но так и не нашла решения и чувствовала себя несчастной и растерянной.

Поэтому, сама не зная как, она уже лежала на столе животом вверх.

Ида погладила живот, словно это могло чем-то помочь. Ей было страшно. Страшно, что будет больно, но не это мучило ее больше всего. Лишь теперь она понимала, что не хочет. Не хочет этого делать. Но было уже слишком поздно.

Старуха торопилась, и, прежде чем Ида успела открыть рот, ведьма приложила к ее лицу какую-то тряпку. Сознание поплыло. Но Ида была все еще здесь. Она слышала голоса, слышала, как ей говорили, чтобы она никогда не рассказывала, что и где делала.

Молодая женщина подошла ближе. Ида уловила в ее взгляде отблеск разочарования. Но тут у Иды закружилась голова, чувства ее притупились. Женщина приложила руку ко лбу Иды, а затем задрала ее юбку и резко сдернула трусы.

Раздался крик.

Ее собственный крик.

Женщина привязала ее ноги веревками к деревяшкам и с силой вставила ей во влагалище горячую тряпку.

Ида попробовала приподняться на локтях. Ей хотелось бежать прочь. Но силы оставили ее. Она не могла поверить, что Альберто соблазнил ее и бросил после всех заверений и обещаний. Она была противна самой себе за то, что послушала отца и зашла так далеко.

В последнее время она словно потеряла собственную волю, оказалась совершенно раздавлена осуждением своей семьи.

И тут она почувствовала.

Почувствовала страшную боль внизу живота. От нее перехватило дыхание. Перед глазами мелькнула улыбка Альберто, преображающаяся в злую гримасу. Иде показалось, что рядом стоят довольный отец, молчаливая мать и смущенный Фабрицио.