Библиотека пропавших физиков - Барбара Белломо

Но дело было не в этом.

Он был не Альберто.

И Ида не могла вынести мысль, что ее коснется кто-то другой.

В ее сердце жил один-единственный человек: Альберто. Ее любовь.

Но почему же он пропал?

Или же с ним что-то случилось? Она гнала от себя эту мысль. Единственный человек, который хорошо знал Альберто и обязательно сообщил бы ей об этом, Этторе Майорана, был в Лейпциге.

Задумавшись, Ида взяла последнюю оставшуюся коробку и направилась в свою комнату, чтобы разобрать сложенную одежду.

Она поставила коробку на стул, открыла и достала белье. Тут она увидела аккуратно сложенные марлевые прокладки, которые подготовила для критических дней, и вдруг от испуга широко раскрыла глаза. Переезд и боль разлуки так занимали ее мысли, что она совсем потеряла счет дням.

У Иды перехватило дыхание, она кинулась к письменному столу, открыла дневник и попыталась вспомнить, сколько же дней прошло. Но все перемешалось, недели слились в одно целое, и ее растерянность только усилилась. Наконец Ида присела на кровать с дневником в руках. Одно было ясно точно. С момента последнего цикла прошло слишком много времени.

Она прикрыла глаза, не зная, что делать. Может быть, все еще не так плохо. Должно быть, она просто очень устала.

А потому Ида решила успокоиться и довериться судьбе. Ей оставалось только одно: надеяться и ждать.

Прошло несколько дней. В городе праздновали день святой Агаты. Народ ждал, когда из церкви покажется пьедестал со статуей святой.

Колокол пробил два долгих удара, и Ида с Фабрицио вышли на балкон, чтобы посмотреть на шествие со свечами по улицам города. В воздухе чувствовался сладкий запах сахарной ваты и свежей нуги, снизу доносились громкие голоса участников процессии, одетых в белые рубашки и черные береты. На плечах они уже несли пьедестал с огромными свечами, которые зажгут вечером у статуи святой.

– Как продвигается учеба? – спросила она брата.

– Учеба не слишком продвигается. Но в целом я счастлив. – Брат на секунду замолчал и продолжил: – Не говори родителям, что я рассказал тебе о Флоре. Лучше быть осторожным. Когда придет время, я сделаю так, что никто не посмеет вмешаться. Мне уже двадцать один, и скоро я окончу университет. А после, если наши чувства не угаснут, я просто скажу родителям, что буду просить ее руки.

– Мне кажется, это отличный план. Но тебе не стоит беспокоиться, я уверена, что Флора придется по душе всей семье. А в остальном можешь рассчитывать на меня. Я никому не скажу.

– А как ты сама? В последнее время ты в какой-то задумчивости.

– Да, я беспокоюсь, потому что плохо себя чувствую. Думаю, что-то не так…

Ида не договорила. Фабрицио был мужчиной, и потому она не могла доверить ему свои опасения. Так что она лишь улыбнулась и печально добавила:

– Как бы и мне хотелось иметь возможность решать свою судьбу.

– Тебя беспокоит ситуация с Браски? Как я понял, он тебе не по душе.

– Так и есть. Но дело вовсе не в нем.

– Если все дело в работе, не переживай. Найдешь что-то другое. Ты справишься, как всегда.

– Нет, библиотека тоже ни при чем.

– В чем же тогда дело? Я могу тебе чем-то помочь?

– Будь рядом. Я чувствую, что мне это скоро потребуется.

Ида взяла брата за руку и впервые поведала ему о том, что оставила в Риме любимого человека.

– И почему ты говоришь мне об этом только теперь?

Ида не ответила, и, когда последняя группа верующих скрылась, брат и сестра отправились домой.

Некоторое время спустя все уже сидели вокруг обеденного стола, застеленного цветочной скатертью.

Ида на своем месте, напротив нее Фабрицио, мать справа, слева отец.

– Я не голодна.

– Ида, не начинай, – сказал отец, – ты уже несколько дней почти ничего не ешь. Ты такая бледная. Никто не захочет жениться на дурнушке.

– Папа, – вмешался Фабрицио, – Ида – одна из самых красивых девушек Катании. Ее черные глаза и улыбка неподражаемы. – Он с любовью посмотрел на сестру. – Ты же знаешь, у тебя самая прекрасная улыбка, надо лишь ее показать.

Ида ответила брату благодарным взглядом, однако ее рука дрожала, и, хотя она действительно уже несколько дней почти не ела, ей казалось, что юбки с трудом сходятся на талии, а грудь становится все больше. Она чувствовала себя потерянной и одинокой.

– Фабрицио, я не это имел в виду, – заметил отец. – Я просто хотел сказать, что ей следовало бы выглядеть чуть более…

Он запнулся, но никто не осмелился завершить фразу за него, и через несколько секунд отец подыскал нужное слово.

– …цветущей. Да, ей нужно выглядеть цветущей.

Мать покачала головой и молча подложила Иде в тарелку спагетти с мидиями.

Ида ковырнула их вилкой.

У блюда был странный сильный металлический привкус. Мидии? Или это все петрушка? Или чеснок?

Ида снова попробовала поесть.

На нее накатила волна тошноты. Безудержной и сильной.

Последние сомнения сменились уверенностью и пониманием.

Она прикоснулась к болезненным соскам. Затем вспомнила все, о чем читала в энциклопедии после первого поцелуя с Альберто, свои доверительные разговоры с Дорой, короткие замечания и недоговорки матери…

И ее сковало чувство стыда.

Фабрицио приподнял голову и выжидательно, с обеспокоенным видом, посмотрел на нее.

– Ида, что с тобой?

Ида спрятала лицо в ладонях и залилась слезами.

– Кажется… Думаю, я беременна, – пробормотала она.

Раздался звон разбитого стакана.

– Распутница! – громкий крик эхом разлетелся по комнате.

Щека Иды вспыхнула от хлесткой пощечины. За ней вот-вот могла последовать вторая.

Ида закрыла лицо руками.

Но второго удара не последовало. Фабрицио успел перехватить руку отца.

32

Катания, начало июля 1954 года

«Фиат–500» несся на полной скорости по высокой горной дороге вдоль моря.

И все же почему Этторе было жаль Альберто?

Ида не могла найти ответа на этот вопрос, хотя он не шел у нее из головы.

Меж тем она уже проехала небольшой залив Оньина и испанскую сторожевую будку из лавового камня. В море, вдалеке, виднелось несколько моторных лодок. С площади Манчини Батталья Иде открылось побережье Порто Улисс с деревянными бело-голубыми дорожками. Под полосатыми зонтиками сидели женщины в цветных шапочках и черных слитных купальниках, которые лишь немного прикрывали бедра, оставляя большую часть ног открытыми.

Ида улыбнулась.

Когда я была молода, такое невозможно было даже представить.

Ида чувствовала, что мир меняется, и надеялась, что скоро женщина тоже сможет свободно выбирать свою судьбу. Ведь со времен ее юности – когда она даже не могла стать учительницей литературы – мир шагнул далеко