Библиотека пропавших физиков - Барбара Белломо

– Я ищу господина Шашу.

– И вы его нашли. Я Леонардо Шаша. Чем могу быть полезен?

Ида окинула взглядом серо-белые стены класса. На одной висела большая карта Сицилии.

– Видите, как хорош наш остров. Нам нужно беречь его, – заметил Шаша.

– Ида Клементи, очень приятно, – улыбнулась Ида.

– Вы, должно быть, хотите поговорить о зачислении в школу?

– Нет, у меня нет детей, – ответила Ида. – Я приехала из Катании, чтобы расспросить вас об одном важном деле.

– Из Катании? – прищурился Шаша. – И о чем же таком важном вы хотели поговорить?

– Об Этторе Майоране.

27

Ракальмуто, июнь 1954 года

– Об Этторе Майоране? – удивленным эхом отозвался мужчина. – И вы решили искать его здесь, в Ракальмуто? Садитесь, прошу вас.

Он поставил друг напротив друга два стула.

– Спасибо.

– Как обстоят дела в Катании, что нового? Я слышал, что порт принимает суда, работает вовсю…

– Да, но, по правде говоря, я не очень слежу за этим. Я недавно вернулась на Сицилию. До недавних пор я жила в Турине.

– Вам не понравилось на севере?

– Там неплохо. Не считая облачности и дождей. Я прожила вдали от Сицилии дольше, чем на ней, и все эти годы мне не хватало ярких цветов, живых, насыщенных, кричащих.

– Наверное, и запахов тоже?

– Да, конечно.

– Но расскажите мне о Майоране, хотя я очень сомневаюсь, что могу быть полезен в этом деле.

– Мне очень дороги воспоминания об Этторе.

Ида рассказала ему о том, как работала в библиотеке на виа Панисперна.

– Тогда это скорее вы можете мне помочь, – улыбнулся Шаша. – Если, конечно, не возражаете.

– Конечно, нет, спрашивайте что хотите.

– У меня есть одна мысль. – Он прикоснулся пальцем к виску. – Я задавался вопросом, в каких отношениях находился Этторе с другими членами группы.

– Он был исключительно вежлив, любезен. Больше всего он общался с Амальди, они были почти одного возраста. Самым же далеким от него был, пожалуй, Разетти. Должно быть, – добавила она, поднося руку к подбородку, – между ним и Ферми что-то произошло. Открыто никто об этом не говорил, но, когда Гейзенберг получил Нобелевскую премию, меня попросили послать ему поздравительную телеграмму от всех членов группы. Меня удивило, что Этторе там не было. Его не включили. Он отправил поздравление отдельно.

– Очень интересно. Что еще?

– Еще? Ну… коллеги называли его Великим Инквизитором, потому что ему было свойственно все критиковать. Но прозвище было не только у него – у всех.

При воспоминании об этом Ида улыбнулась. Ферми прозвали Папой Римским, потому что он имел большое влияние, Разетти звали Кардиналом-викарием, поскольку он был тесно связан с Ферми, Сегре прозвали Василиском за то, что он любил всех поддевать, а Корбино – Отче Наш, потому что Институт был создан его усилиями. Даже у Иды было прозвище, о котором с годами она почти забыла: Джейн. В честь Джейн Остин. За то, что она любила читать и высказывалась за права женщин.

Почему же я потеряла себя?

– Должно быть, между Папой и Инквизитором что-то произошло. Полагаю, Этторе был не слишком рад, что Ферми отправил его в Неаполитанский университет. Когда он проходил конкурс на должность профессора кафедры, Неаполь не фигурировал в списке университетов. Это все устроил Ферми. Но имейте в виду, что все это лишь мои предположения. Ощущения, так сказать.

Шаша приподнял бровь и записал что-то в блокноте, а потом спросил:

– Простите, а вам не казалось, что накануне отъезда Майорана был смущен или недоволен последними открытиями группы? Может, его что-то тревожило?

– Почему вы спрашиваете?

– Мне представляется, что в этом и есть истинная причина его исчезновения.

Ида поерзала на стуле.

– Как-то раз он высказал мысль, что физика пошла по ложному пути. Он действительно в последнее время был сам не свой. Не скажу, чтобы выглядел обеспокоенным, но…

– А можно поподробнее?

– Это было в январе тридцать четвертого, я вернулась в Рим после года, проведенного на Сицилии. А Этторе провел его в Германии. Я видела, как он молча возник в дверях библиотеки. Он смотрел на меня, словно призрак, глубоким, загадочным взглядом. Не знаю, сколько он так простоял. Как всегда, вежливо поздоровался. Сказать по правде, я смутилась. Меня удивил его вид. Он был растрепан, волосы отросли, он сильно похудел…

Ида умолкла и посмотрела в живые и лукавые глаза Шаши.

– А вы? Вы ничего мне не расскажете?

Шаша провел рукой по гладкой круглой щеке.

– Милая девушка, у меня нет четких ответов. И, думаю, их нет ни у кого. Меня интригует исчезновение Майораны, поскольку это был – или есть – гениальный человек. Жаль, что теперь я занят другим. У меня есть кое-какие проекты, в том числе касающиеся нашего острова. Его нужно спасти. И что может это сделать, как не культура? Однако я могу поделиться с вами мнением, которое сложилось у меня по поводу этой истории. Я закурю, если не возражаете?

Ида улыбнулась.

Он поднялся, открыл ящик, вытащил пачку «Национали» и достал сигарету. Затем зажег спичку и затянулся. После второй долгой затяжки он снова сел.

– Как вам наверняка известно, двадцать пятого марта тридцать восьмого года Майорана написал своему коллеге Каррелли, преподавателю физики Неаполитанского университета, что принял решение, которое стало неизбежным. В письме он говорит, что понимает, что его исчезновение не вызовет на факультете ничего, кроме скуки, и просит, чтобы его не забывали хотя бы до одиннадцати часов того же дня. Из этого сделали выводы, что он хотел покончить с собой. Вам, конечно, известно, что пароход отчалил вовремя, в двадцать два тридцать. Не думаю, что такой умный человек, как Майорана, планировал броситься в море через каких-то полчаса после отплытия. В Неаполитанском заливе его легко могли бы спасти. Да и письмо к родным, где он просит их не надевать траур. А если и носить черное, то не дольше трех дней.

– Теперь уже никто не думает, что он покончил с собой по дороге из Неаполя в Палермо.

– Да, я знаю. Он, без сомнения, добрался до Сицилии. Он останавливался в отеле «Гранд Отель Соле» и оттуда двадцать шестого марта отправил второе письмо коллеге, где заявлял о своем скорейшем возвращении в Неаполь. Но многие думают, что он реализовал свой план следующей ночью, когда и исчез. Во время пути из Палермо в Неаполь.

– Вы другого мнения?

Шаша кивнул.

– Видите ли, конечно, он мог это сделать как в ту ночь, так и впоследствии, когда уже вернулся в Кампанию. Но не думаю. И знаете почему? Он говорит об исчезновении. Все воспринимали это метафорически, в том смысле, что он намекает на уход из жизни. Мне