Байки книготорговца - Елена Нещерет

Дочка, которую моя тирада не особо сбила с мысли, судя по всему, тихо продолжила считать меня грязной мошенницей. Зато у матери появился воздух для размышлений, и она поняла, что именно хочет сама из того цунами, которое я на нее обрушила.

Тут как раз нет никакой уловки, никакой намеренной политтехнологической хитрости. Я действительно просто люблю рассказывать истории и нашла место, где это может меня прокормить. Не слова «для маркетинга важен сторителлинг» заставляют меня бешено мести языком, а простая любовь к этому самому сторителлингу, без особого высшего смысла. Эх, кабы была возможность возродить традицию базарного сказительства наравне с продажей записанных историй!

В принципе, звучит как план на вторую половину жизни: сначала идешь на все сбережения путем Сантьяго (не спеша, обрастая историями, подтягивая иностранные языки, останавливаясь в городах, чтобы подзаработать ручным трудом). Потом оседаешь в каком-нибудь древнем портовом городе. Желательно где-то на юге, чтобы по утрам крики ослов, павлинов и прочей нечисти, запах соли, рыбы и пыли, прибитой дождем, море плещется, в жестких вечнозеленых зарослях спят раскормленные коты, а ты сидишь в кружевном тенечке на драном коврике у белой стены, и прохожие бросают мелочь в пилигримскую шляпу, а ты чего-нибудь мелешь по-английски, по-испански, еще вот хорошо бывает выучить арабский или иврит. И по-русски обязательно, потому что энергия родного языка – великая вещь, останавливающая солнце в небе.

Или есть еще более правдоподобный, более современный такой вариант жизни, тоска по которому настигла меня как-то в Севкабеле среди стерильно-уютной авторской керамики и хипстерской мишуры, когда сосед по книжному закоулку, очень спокойный дядька в мешковатых индокитайских штанах, с которыми тесно ассоциируются дреды, мехенди, веганство и запах шмали вперемешку с ароматом карри, загребая этими штанами блестки и ошметки упаковочной бумаги, шел убирать свои книжки и бережно нес обеими руками кособокую чашку, в которую ему кто-то чего-то плеснул. Саму чашку он здесь же, на маркете, у соседа-керамиста сменял на что-то мелкое вроде сборника стихов и, кажется, ни одной книжки за день так и не продал, но свел какие-то полезные знакомства, вроде как бесплатно поел и чувствовал себя превосходно.

Я смотрела на него и понимала – нет, не хочу быть похожей, а хочу этой вот легкости, этого текучего спокойствия, когда тебя несет, как веточку по речке, а тебе и по пути. Хочу чемодан с наклейками из Болоньи, Лукки, Франкфурта, Шанхая и прочих мест, где люди продают книги. Хочу общаться на дикой смеси языков, помогая себе жестами, иногда смешно, иногда чересчур вычурно, но чтобы все всё понимали, чтобы в последний момент как-нибудь решалось все скучное человеческое типа визы или ночлега, а истории бы множились, и редкие вещи из чемоданчика раздаривались, чтобы немедля смениться другими. И только дорога годами, только она.

Не то чтобы эти фантазии были совсем пустыми. В конце концов, в русской литературе уже есть и никуда не денется Умка, то есть Анна Георгиевна Герасимова. Это человек, который однажды взял гитару и отправился в кругосветное путешествие, питаясь тем, что подавали за музыку на улицах. Один из очень ярких и влиятельных голосов российского андерграунда, начиная с поздних восьмидесятых, бессменная фронтвумен группы «Умка и Броневичок», песни которой были знакомы любому российскому хиппи, она одновременно защитила первую в российской науке диссертацию по Хармсу и Введенскому и была редактором-составителем первого полного корпуса текстов Введенского в России. Сама говорит, что опиралась на более ранние публикации, но кто их помнит. Можно с полной уверенностью считать, что популяризация взрослого Введенского, вообще возвращение его текстов на родину в девяностых-двухтысячных началось с Умки. А ее диссертация «Проблема смешного в творчестве обэриутов» была написана под руководством Чудаковой и защищена перед лицом господа нашего Гаспарова, который был оппонентом.

Это все я судорожно погуглила после того, как они с внуком случайно зашли в наш полуприкрытый во время карантина магазин и мы разговорились как продавец с покупателем. Я ее из-за проклятой маски не узнала, и диалог случился такой:

– О, вы хорошо рассказываете, прямо хочется слушать! Но мы сегодня не всё купим. Нам надо сначала разбогатеть. Вот вечером сыграем концерт, нам дадут за него денег, и завтра мы станем богаты и еще придем.

– А что за концерт?

– Квартирник у Фила.

Тут до меня дошло, потому что Фил мне друг, и я следила за анонсами, и я так подпрыгнула, что чуть не пробила головой потолок.

Но при чем тут книготорговцы, почему я сразу после разговора о мечтах переключилась на Умку?

Дело в том, что она как раз идеальный блаженный книготорговец и независимый издатель. При постоянных разъездах с концертами как-то умудряется издавать всяческие свидетельства жизни видных деятелей российского андеграунда и сама же их распространяет по заинтересованной аудитории. На ярмарке нонфикшн я однажды увидела, как она работает, и поняла, что у меня появился идеал, к которому я никогда не приближусь, потому что иначе устроена, но восхищаться-то никто не мешает.

Из года в год она берет крошечное место на стенде, и то пополам с одним знакомым маленьким издательством, и тащит туда все, к чему имеет отношение: стихи, переводы, пластинки, футболки. Ее огромный чемодан на колесиках, огромный красный шарф с крупными рыбами всех цветов, заколотый значком с логотипом Einstürzende Neubauten, и периодические вопли «пирожки, га-арячие пирожки!» останавливают взгляды. Я вот чаще всего боюсь орать в общественных местах, потому что это слишком привлечет внимание. Мой потолок – костюм летучей мыши и грим из блесток. А Умка ведет себя так, будто ей все можно. Потому что ей действительно все можно. Однажды на «га-арячие пирожки» сбежались слушатели из ближайшей стекляшки-лектория, где только что прошла презентация скандинавской книжки. Они обступили Аню, которая вышла из-за стенда, чтобы на просторе поорать про пирожки, плотным кольцом и явно ждали, что будет дальше. На что она им заявила, что все неправда и обман, пирожков нет, есть только стихи на литовском. И начала читать, и все они слушали как миленькие, а потом купили книжки.

Я в принципе человек другой эпохи и контекста. Мне совсем немножечко, только местами и временами интересны Венцлова, Введенский и сама Умка, но никуда не уперлись все ее безвременно спившиеся или постаревшие музыканты. И грустно признаться, но нет сил вникать в историю