Причище-урочище - Елена Воздвиженская

копали картошку, убирали огороды, работа спорилась. В воздухе стоял сладковато-горький дым костров, люди жгли пожухлую, перезрелую и взявшую всё, что можно от летнего солнца и соков почвы ботву. Теперь она, пожелтевшая и отслужившая свой срок, ярко пылала в огне, превращаясь в пепел, что удобрит землю, защитив её от вредоносных личинок и насытив питательными веществами.

– Вот ить как оно на свете устроено мудро, – думала Антонина, потихоньку возившись в своём огороде, покуда Варя была в школе, – Всё живое к чему-то да полезно. Всё проходит свой круговорот, вновь и вновь возрождаясь к жизни. Ведь и в колдуне наверняка было сызначально что-то хорошее, покуда не сгубил он свою душу вконец. Теперь-то, небось, и спасать нечего. Только людей невинных от этого упыря бы отгородить. Надо бы так сделать, чтобы он из могилы своей ходу не имел, чтобы в ней одной и мог обитать. Ведь тогда и лог стал бы чистым. Хотя там ишшо маленький змеёныш имеется, правнучек. А может быть, кады не станет рядом прадеда и этого Сытя, то и он упокоится? Или же пущай бы в ад шёл колдун, к тому, кому служил, ушёл напрочь с этого мира. Про кости Апраксинья баяла, мол, бережёт он их пуще всего. Только – где прячет он их, она и сама не знает. Вот бы выведать, где он их хоронит, да изничтожить. Это, пожалуй, самый верный способ будет. Но как это сделать? Снова в лог пойти, попытаться проследить за Иваном-колдуном? Нет, так не выйдет – в логу его вотчина, там он силу имеет, и всё знает, вмиг прочухает, что чужак пришёл. И Юрка тоже… Не даёт ему покоя этот клад.

На могилу упыря Антонина таки сходила, разыскала её в лесных дебрях. Там, где две сотни лет назад дорога пролегала, нынче густая чаща раскинулась – не пройти так легко. Антонина изрезала ноги об острые, как лезвия, пики остролиста в топких местах, ибо сыро тут было и повсюду вилось комарьё – нудное, пищащее, норовящее забраться в нос и уши. Но однако же, долго она не бродила – её словно вели. И она уверенно шагала вперёд, порой ступая в воду по щиколотку. Калоши давно были полны мутной жижи, Антонина уж и бросила выливать её, шла так, в чавкающей обувке.

– Баню истопить надо бы, прогреться опосля, занесла ж меня нелёгкая, – подумалось ей.

Как тут же, в ответ, заухало по совиному над головой:

– Нелёгкая, нелёгкая, у-гу.

Она стремительно обернулась, сама не зная, кто там притаился, и увидела нечто. Маленький, с кота размером, чертёнок сидел на нижней лапе ели, качаясь на ней, как на качелях и угукал. Заметив, что Антонина его раскусила, он взбрыкнул копытцами и тут же исчез, растворился в воздухе. Положив в рот крупицы свячёной соли из кисета, Антонина про себя зашептала слова заговора:

– Защищаю себя стеной неприступною, высокою, непробиваемою. Сбережёт она меня от глаза дурного, от думы лихой, от врага видимого и невидимого, от навета злого, от порчи бесовския. Как камень-Алатырь на одном месте лежит, не слышит, не видит, не таится, никого не боится – так и мне, Антонине, никого не убояться и невредимою домой воротиться.

Затрещало в зарослях, заухало снова, запищало жалобно и смолкло. Антонина прошла ещё с сотню шагов и споткнулась обо что-то, да так, что повалилась навзничь, и ушибла колено.

– Ах ты ж, иттить твою, – не удержалась она от ругательства и увидела торчащий из земли зубец, как ей показалось сначала – от бороны, – Откель это он тута?

Она пошевелила его, расшатала и с трудом вытащила, а сделав это обомлела – это был длинный человеческий палец. Почерневший и оттого принятый ею поначалу за зубец бороны, чуть согнутый в суставе, окостеневший, с толстым жёлтым ногтем – он словно бы указывал на что-то.

– Тьфу ты, мерзость, – Антонина бросила палец в траву и тут же спохватилась. «Знак тебе будет, как до могилы моей дойдёшь», – зазвучали в голове слова упыря.

– Вон оно что, – смекнула Никитишна, – Так это старый упырь косточки своей не пожалел, воткнул сюды указателем. Только куда ж этот перст показывал, я и не вспомню…

Но, подумав с минуту, Антонина всё ж таки прикинула, как она раскачивала мертвячий перст, и радостно воскликнула:

– Туда мне!

Она поспешно поднялась и зашагала к трём высоким елям, видневшимся справа. Едва она встала между ними, как голову повело, в глазах затуманилось и она, не успев ухватиться за что-либо, рухнула наземь. В полусознании привиделся ей довольный колдун, что склонившись над нею, кивал:

– Вот и нашла меня, нашла, умница. Только чего ж ты без заступа явилась? Чем копать станешь?

– Я пока на разведку, а лопату не прихватила, чтобы никто ничего не заподозрил, – еле ворочая языком ответила ему Антонина.

– Лады, лады. Только уговор – в другий раз уж приходи с струментом, выполни то, что обещала. Да покуда снег не лёг и землю не подморозило, отведу я тебя к сокровищам, тем, что обещал. Я своё слово держу, а ты своё держи-у-у-шь-у-гу?

– У-гу, у-гу, – снова заухало рядом, и Антонина очнулась.

– Так вот ты где, значит, обитаешь, – пробормотала она, достала из сумки платочек, смочила из бутыли, обтёрла лицо. – Сгинь, морок проклятый, поди прочь, а меня, рабу Божию, не трожь! Аминь.

Она успела лишь заметить, как меж травы мелькнули знакомые уже копытца, можно было подумать, что в зарослях скачет игривый козлёнок, желающий, чтобы с ним поиграли.

– Лады, – Антонина отыскала два толстых сука, валявшихся среди кустов, по всей видимости сломанных и упавших во время сильного ветра или грозы, и, сняв с себя пояс, связала их промеж собою крест-накрест и с силой воткнула в землю. Тяжкий вздох раздался из глубины её. Почва дрогнула.

– Ты почто такое творишь, иуда? – раздалось сразу со всех сторон.

– Дак как же? – притворилась дурной Никитишна, – Чтобы мне в другий раз сразу тебя отыскать. Пальцы-то, чай у тебя не лишние, чтоб кажной раз их втыкать по лесу?

Под землёю зарокотало глухо, как ворчит вдалеке гром или злая собака, и стихло.

– Вынь, говорю! – голос зазвучал с угрозой.

Но Антонина уже шагала обратно по своим же следам, и оттого двигалась споро и резво.

– Неколи мне, жди в следующий раз, – бросила она за спину, ухмыляясь уголком губ, зная, что не имеет упырь ходу наверх, а значит, не достанет её пока что. Пока что…

В то утро Антонина как всегда, с тех пор, как в логу побывала, поднялась рано. Снова не спалось. Всю ночь, в кошмарном полусне, колдун наступал на неё, то грозился, то уговаривал и ластился, подгоняя её.

– Того гляди заморозки упадут, што же это мне, ишшо годовину почти лежать по рукам и ногам связанному? – негодовал он, юлил, крутился, как уж на сковороде, заглядывал Антонине в лицо, то становясь высоким и огромным, как старый дуб, то уменьшаясь до размера мыши и скакал по её плечам, тряся юркой хвостовиной, – Скорее, Тонюшка, скорее, не медли!

Антонина умылась, смыв с себя остатки сна, и вышла во двор. Отчего-то неведомой силой непреодолимо тянуло к реке и она, посомневавшись малость, накинула телогрейку, ибо рассветы были уже прохладными, и поспешила туда, куда звала душа. Ещё не дойдя до Маламойки, она заметила поодаль от берега лодку. Она была чуть ближе к этому берегу, чем к противоположному, так, что можно было разглядеть сидевших в ней людей. Их было двое и сердце Антонины ёкнуло. Она без труда узнала в «рыбаках» Юрку Васильева и его подельника – Сиплого.

– Святые угодники, – прошептала она, – Надо бежать за Степанычем, чует моё сердце, быть беде.

И Никитишна, сорвавшись с места, как могла скоро, побежала к дому председателя.

Еле достучавшись до хозяев, она выдохнула открывшему ей дверь Степанычу:

– Юрка ваш где?

– Дак… это, – тот почесал в затылке, – Спит он, у себя. А чего случилось-то?

– А вот и не спит он! На реке он сейчас, с подельником своим, хотят нырять за кладом, что на колокольне затонувшей лежит, – прерывисто дыша, с колотящимся сердцем, выдохнула Никитишна.

– Да ты