Причище-урочище - Елена Воздвиженская

– Погромыхивает, точно не пустой, и что там, любопытно?

Он принялся крутить замочек, но тот не поддавался.

– Странно как, сколь лет под водой – и не заржавел вовсе, дивно, – приговаривал Тимофей, тщетно пытаясь сорвать маленький затвор.

Антонина же стояла, призадумавшись, потирая подбородок, будто вспоминая что-то, и вдруг шагнула ближе:

– А ну, дай-кось, я попробую.

– Да куда тебе, у меня-то не выходит, – покосился плечистый, крупный, как медведь, Опарин.

– Мал телом, да велик делом, – уколола в ответ Никитишна и, отстранив в сторону Тимофея, внимательно оглядела сундучок, – Ежели я верно помню…

– Что говоришь?

– Да ничего, так, – Антонина всунула куда-то сбоку от замка тонкую веточку, валявшуюся около, и внезапно раздался хрусткий щелчок и замочек упал в траву.

– От те раз, – почесал в затылке Тимофей, с уважением уставившись на Антонину.

– То-то же, знай стариков, – Антонина кивнула на ларец, – Ну, чего стоишь, открывай.

Тот склонился к ларцу, аккуратно поднял крышку, и заглянул внутрь.

– Мать честная, это что за погань ещё? – ахнул он.

Антонина удовлетворённо хмыкнула, всё больше убеждаясь в том, что нынче удача пришла в её дом с раннего утра, и тоже заглянула внутрь.

– Эко счастье мне привалило! – радостно заключила она, хлопнув в ладоши.

В ларце, желтея отполированными червями боками, лежали человеческие кости. Опарин непонимающе смотрел на неё, ожидая объяснений.

– Ну, Юрка, ну, сукин сын! – засмеялась Антонина, – Ты ж гляди, каку службу мне сослужил. И от йово толк вышел!

– Да что за радость-то в этих костях? Только на погост снести, – не понимал Тимофей, – Я-то думал, там золото иль каменья какие царские, а тут…

– Миленький ты мой, – Антонина звонко чмокнула Тимофея в щёчку, – Да эти-то кости мне стократ милее всякого богатства. Это ж самое, что ни на есть сокровище!

– Хм. Святого штоль какого мощи?

– Ну, не святого, но человека шибко важного в этих краях. Ладно, – Антонина захлопнула крышку, – Айда завтракать, да ларчик-то неси в дом, за ним теперича пригляд нужен пуще ока.

– Ничего не понимаю, – бормотал себе под нос Тимофей, шагая за хозяйкой, – Вот Юрка-то расстроится, когда узнает. Чуть было не помер из-за каких-то костей, коих вон, полный погост лежит, выбирай не хочу. «Сокровище», тоже мне.

Оба скрылись в избе.

Глава 35

В первую же ночь упырь приплёлся под окна к Антонине. И просил, и требовал, и грозил, и умолял отдать ему «его косточки», ибо без них не будет ему жизни. Антонина наблюдала из окна за тем, как колобродит вокруг их дома мертвец – зыбкий и прозрачный, сияние ночного светила проходило сквозь него легко, и оттого впалые глаза старика, казалось, сами светились двумя жёлтыми медяками. А быть может свет луны был тут совершенно не при чём. Антонина дурой не была, и потому подготовилась к приходу гостя, как следует: и круг обережный начертила возле избы, и чертополох над окнами и дверью повтыкала, и рябину на подоконники разложила, и по порогу охапку крапивы рассыпала. Колдун подойти близко не смел, и оттого гневался ещё шибче, лютовал и негодовал.

– Вот ты какова оказалась, Антонина, с гнильцой, а я-то верил, что ты женщина добрая, – затянул он вновь ту же песню, встав чуть поодаль от окна, за которым пряталась хозяйка, чуял, где именно она находится даже сквозь стены, – Доверился я тебе, думал, честная ты. Отдай мне мои кости, на что они тебе? А я обещаю, что коли отдашь, так я, как к жизни обернусь, уйду с этих краёв. Не стану здесь промышлять.

– Ах, же ж ты поганец, – рассердилась про себя Никитишна, – Вон как запел. Да нешто в других местах не такие же люди живут, и я их не пожалею, чтобы тебе волю дать? Жрать хочешь мяса человеческого, да вот только шиш тебе, проклятый.

За день Антонина успела всё обдумать и у неё созрел план. Теперь она знала, что ей делать. А упырь ей не страшен, силы у него пока не те, чтобы навредить ей или кому бы то ни было. Только и могёт, что колобродить возле жилья да жути нагонять, а на деле – пустое всё. Вот только Апраксинью жаль, потому надо всё так устроить, чтобы связь эту с кровную с колдуном разорвать. Сам обещался лукавому, пущай сам и служит, а других не тронет. До самого рассвета шатался мертвяк по двору, выл и стенал, а когда понял, что не запугать ему ведунью – стал кидаться на стены, биться в окна чёрным вороном, только ничего не вышло у него. Едва же небо на востоке рассветилось приближающейся зарёю, так и сгинул он, убрался восвояси.

– Беги, беги, сучий потрох, – погрозила вслед кулаком Антонина, – Странно только, как же он раньше и днём людям на глаза показывался. А может и не он это был? Хотя…

Она припомнила, когда слышала в последний раз такие рассказы и поняла, что очень давно, а это значит, что всё ж таки с каждым годом силы упыря слабеют. Связан он со своим прахом. Но и кости не вечны, и как истлеют и они тоже, так и не останется у него надежды в этот мир воротиться. Не настолько он силён, чтобы подселенцем в чужое тело влезть.

С такими мыслями Антонина пошла к печи, готовить завтрак и провожать Варю в школу. Покуда её дома не будет, она и управится с задуманным. Проводив внучку в школу, Антонина побежала к дому Васильевых.

– Ну, как там Юрка, чаво слыхать? – спросила она в лоб, едва Клавдия отворила ей дверь. Та, ни говоря ни слова, повалилась ей в ноги, заревела:

– Всё хорошо, сам-то звонил ранысь из конторы в больницу, сказали жить будет, только вот не говорит он совсем, речь отнялась. Ох, не знаю, восстановится ли язык у него? Спасибо тебе, Антонина, кабы не ты, так и сгинул бы мой сыночек. И следов не нашли бы.

– Не болтай, это Тимофей его спас, я тут не при чём. Я уже опосля на берегу оказалась. И не реви, всё ладом будет. Оклемается сын твой. Ишшо и на пользу, поди-ка, дело пойдёт. Вставай, вставай давай, подымайся, неча мне поклоны бить, как святым угодниками.

– Я и к Тимофею Опарину нынче собираюсь идти, с подарками, с угощением. Да только как отблагодарить за спасение не знаю. Всё мало кажется.

– Вот это дело. Тимофей своей жизнью рисковал, можно сказать. А что насчёт подарка, так Опарины люди простые, не чванятся, всему рады будут, ежели от души поднесёшь. Дело-то не в подарке, а в сердечности.

Клавдия поднялась с колен, вся какая-то общипанная, жалкая, тусклая, она сейчас вовсе не походила на ту привычную Клавку-гусыню, жену председателя, что ходила завсегда по деревне, задрав нос к небу. Сейчас это была обычная мать, чьё сердце болело от тревоги за единственного сына. Никитишна погладила её шершавой натруженной ладонью с узловатыми пальцами по волосам.

– Не печалься, Клава, всё ладом будет, всё наладится.

Та кивнула, всхлипнув, горячо пожала Антонине руки, остановила на ней мечущийся взгляд воспалённых припухших глаз.

– А ты пришла-то по делу иль как? Может помощь нужна какая-то, так ты не стесняйся, говори, мы всем тебе обязаны! Что в наших силах, всё сделаем.

– Да, по правде говоря, надо бы подсобить, – кивнула Антонина, – Григорий Степаныч-то нынче собирался куды?

– Кажется в Лопатьево, к тамошним механикам, точнее к механику, Анатолию Иванычу, он уж на пенсии, но лучше его никто по сеялкам не разбирается. Хотел на помощь его позвать, сама понимаешь – готовь сани летом. Только уборочная прошла, а уже пора и к посевной готовиться.

Клавдия слабо улыбнулась.

– Айда в избу что ли, а то стоим на пороге?

– Нет, спасибо, неколи мне гостевать. Степаныча уж позови мне, будь добра.

Вскоре на крыльце показался председатель, он поздоровался с Никитишной, закурил папироску, на лбу пролегли три глубоких морщины и ещё одна поменьше расчертила переносицу.

– М-м, тоже