Причище-урочище - Елена Воздвиженская

хохотнул Сиплый, как окрестила его про себя Антонина, притаившаяся в зарослях рогоза и еле дышавшая, чтобы не выдать себя, – Ночью чересчур темно, ничего не выйдет. Днём – народ сбежится. Место уж больно приметное. Всё на виду.

– Э, – Юрка махнул рукой, бабе Тоне хорошо было видно этих двоих сквозь качающиеся стебли, – Можно провернуть всё на рассвете, когда ещё народ спит. В начале осени, когда уже всё убрано и стадо уже не гоняют, когда дожди замельтешат, народ уже не так по деревне шарахается. Да и далеко отсюда дома стоят. По утрешнему туману не разглядят нас. Если и увидит кто лодку, то решат, что рыбаки на утренний клёв вышли.

– Хм, – отозвался Сиплый, был он невысок, и как-то твёрд что ли, словно он был вытесан из камня, а не состоял из живой плоти, весь какой-то собранный, сжатый, как пружина, в любой момент готовая распрямиться и выстрелить. Антонине он не понравился, хотя лица его она пока не видела, незнакомец стоял к ней спиной.

– На сидельца похож, – подумалось ей.

– Хм, ну, допустим. И что, ты точно знаешь, где нырять? Река широкая. Пёс его знает, где там эта колокольня.

– Знаю. Всё уже просчитал, где раньше эта колокольня находилась, у старожилов выведывал. Есть тут у нас один… Силантьичем зовут. Бобыль. Как с фронта пришёл без ноги, так всё пьёт. Он всю историю этих мест на зубок знает. Я к нему пришёл раз с бутылочкой, посидели душевно. Я всё и выспросил, что мне надо было. Так что, я тебе с точностью до пяти метров могу расписать, где эти руины.

– Допустим, – снова ответил шелестяще-свистящим шёпотом Сиплый и Антонина поморщилась – говорит, будто змея шипит, ох, недобрый это человек, ох, тёмный, и откель он только в их краях взялся, – А вдруг ты там зацепишься за что, или воздуха не хватит? Снаряжения у тебя, как я понимаю, нет.

– Снаряжения нет, – согласился Юрка, беспокойно оглядывавшийся по сторонам, будто почуяв рядом присутствие третьего, – Но я вот с эдаких лет (он показал рукой) тренировался задерживать дыхание. С пацанами на спор в пятнадцать лет нырял на глубину. Они раз думали уже, что я того, утоп. За мамкой кинулись. Бегут с ней вместе на берег, мамка голосит. А я им навстречу шагаю, и посмеиваюсь. Мамка отлупила меня тогда, конечно, за шуточки, да не беда. В общем, дыхалка у меня что надо. Но если что… Для того у нас и ты. Зачем я тебя позвал? Во-первых, будешь в лодке сидеть с удочкой, внимание отвлекать. Рядом с тобой чучелко посадим из соломы, напялим на него старую куртку и шапку, издалека прокатит за второго рыбака. Чтоб не прочухали, что происходит неладное. Во-вторых, когда я начну подниматься, ты ныряй мне навстречу, чтобы помочь поднять груз. Не знаю, какой там вес, но говорят, что сокровища большие в монастыре покоятся. Может, конечно, и сам справлюсь. Если через три минуты не появлюсь, ныряй за мной. Там вода, что слеза – разве что утро туманное будет и затруднит прогляд. А так, видно там на глубину отлично – сам не знаю, что за диво. Везде река, как река, а над тем местом, где монастырь этот был с колокольней, прозрачная почти. В погожий день видно, как рыба туда-сюда плавает. А не найдёшь меня – ну знать судьба такая.

– Рисковый ты. Шальной. И не боишься? – просипел пришлый.

– А чего бояться-то? – не понял Юрка, – Я ж ни у кого не ворую, не краду, не убиваю. Беру то, что бесхозное лежит давно. А мне, глядишь, сгодится на пользу.

– Да я не о том… Есть ведь кое-что на свете и повыше человеческого суда. Там, куда люди не дотянутся, там другие законы работают.

Юрка присвистнул.

– Да ты что же это, фанатик что ли? В бородатого старика на небе веришь? Не ожида-а-ал…

– Старик-не старик, а что-то или кто-то там определённое есть, – отрезал Сиплый, – Коллективный разум, если хочешь. Как ни назови, а суть одна. Все мы люди, конечно, вольные, только помнить надо, что мы в ответе за свои дела. За всё спросится.

– У-у-у, как всё запущено. Кабы знал, что ты таков, так сроду бы не позвал в напарники. Я думал с тобой можно дела воротить, – Юрка отвернулся от подельника и встал лицом к реке, засунув руки в карманы брюк.

– Дела по чести делаются, а ты с самого начала мутняк повёл, – отразил удар Сиплый, – Ты мне как сказал? Что это бывший барский дом. А на месте что выходит? Что ты монахов грабить идёшь.

– Каких монахов? Какой грабить? Что ты несёшь?! – подскочил, было, к нему по своей завсегдашней привычке Юрка, выставил грудь колесом, заходил петухом, да тут же поутих, заметив, как рука Сиплого молниеносным движением метнулась к куртке, и исчезла за пазухой, сжав там что-то небольшое.

– Нож, – догадался Юрка и отступил.

– Ну, сам посуди какие монахи? – уже спокойнее произнёс он, – Их уже тыщу лет там нет. Жили тут лет тридцать назад фанатички, на том берегу Маламойки, да после, как плотину возвели, ушло их поселение под воду, а их самих и того раньше не стало.

Сиплый молчал. Наконец, он произнёс:

– Сколько платишь?

Юрка склонился к его уху, шепнул что-то коротко, тот задумался.

– Ещё десятку сверху и десять процентов от клада, если что сумеешь найти, и по рукам. Но если не всплывёшь, учти, я в водолазы не нанимался, и спасать тебя не полезу. Уйду своим путём, моё дело тут маленькое.

– Договорились, – буркнул Юрок и они, оглядевшись по сторонам, разошлись по разным направлениям.

Отсидевшись ещё несколько минут, Антонина выбралась из-за зарослей рогоза, отряхнула подол юбки и всмотрелась в темень.

– И куда мог Сиплый уйти? Нешто в лесу обосновался? Ни разу его в деревне не видала. Где же Юрка с ним снюхался? Он ему чуть не в отцы годится.

Она, забыв даже и про свою задачу, заковыляла к дому, уйдя в раздумья.

– Что же это он удумал, балбесина? И как его отговорить от дела такого? Ить утопнет, как пить дать, а родителям горе будет безутешное, единственный сын как-никак. Поговорить с ним самим напрямки? Да разве ж он послушает? К Степанычу идти? Юрку это не остановит. Упрям он, как бык. Как бы хуже не вышло. Назло пойдёт на дело. Всем супротив. Поперёшный он. Ох, дурачина… Не даёт ему покоя этот клад. Да есть ли он там?…

Захлопнув за собой калитку, Антонина скрылась в темноте двора, на миг промелькнула её маленькая фигурка в светлом прямоугольнике, падающем из окна, и вошла в дом.

Ночью Антонине не спалось. Она ворочалась с боку на бок, и в конце концов села на кровати и уставилась в окно, а после вышла во двор. После духоты избы в лицо пахнуло свежестью, ночной прохладой. Чувствовалась уже в воздухе близкая осень.

– Скоро Варюшке в школу, – подумала Антонина, – Надо бы форму новую справить. Старая вовсе мала стала, и так уже рукава да подол наставляла о прошлом годе. Столько забот навалилось на её головушку разом, и что ей со всем этим делать?

Антонина опустилась на крыльцо и заплакала. Давно она не помнила своих слёз. Думала, уж и вовсе плакать разучилась. Выплакала всё в те годы проклятые. Ан нет, гляди ж ты – помнят ещё глаза. На душе вроде даже полегчало, появился некий просвет и всё уже не выглядело таким мрачным.

– Утро вечера мудренее, – подумала она, – Бог не выдаст, свинья не съест.

Глава 32

Здоровье Антонины совсем расстроилось, проклятый старик не давал ей покоя – являлся в кошмарных снах, напоминая о данном ею обещании, чудился в тёмных сенцах, в пахнущем вениками предбаннике, в сыром стылом погребе – поторапливал, а она всё ещё не знала, как же ей поступить. Перебирала в уме десятки вариантов, ни о чём ином не могла и думать, но все они казались ей чересчур наивными, простыми, слабоватыми. А тем временем наступил золотой сентябрь. На деревне дружно