Причище-урочище - Елена Воздвиженская

он остался, медведь сытый был, летом дело приключилось. Но калекой на всю жизнь остался. И тридцати годов нет сыночку, а ужо что полено с глазами, на лавке лежит, под себя ходит да пузыри пускает. Взвыла она тадысь. А ить я ту бабёнку зазывал к себе, предлагал помощь, путём бы всё сделал. Нет. Она к монахам бегала, вот и получила подарочек от Бога своего. А святоши те своё твердят: на всё воля Божья, знать такова судьба ему уготована, крепитесь, молитесь. Тьфу! Одно слово – блаженные. А я-то своим людям, тем, кто ко мне то бишь приходили-то, завсегда всё лучшим образом устраивал. Все довольными уходили. Что просили, то и получали, без двойного дна. Так-то, Антонинушка.

Старик хрипло прокашлялся:

– Дак вот, тому пришлому праведничку встал я поперёк горла, как собаке кость. Как так? В Бога не верит, в церкву молиться не бегает, а живёт лучше всех, да ещё народ к нему валом валит? И решил он меня истребить. Ох, и хитёр он был на выдумки, и не смотри, что праведник, исхищрялся так, что сам отец лжи мог бы у него получить урок. Только и я не лыком шит. Так пошла у нас с ём война. Но только он-то меня годами куда моложе был. Срок мой земной пришёл в один из дней. Как бы я ни старался смертушку упросить, да она мне и так больше положенного дала. Помер я. Родня моя похоронили меня, как я просил, не на погосте, а в тайном месте. Только ни одного из моих детей в меня не пошло, некому мне было знанья передать, дурачьё одним словом. Перед тем, как помереть дал я им подробный наказ, как следует меня упокоить. Да они всё ж по-своему сделали. Только место и соблюли, а обряд, кой следовало провести, не сделали, чтобы место утаить и от глаз людских сокрыть. Вот и случилось то, чего я боялся – ублюдок этот праведный могилу мою выискал-таки, и сделал со мною мёртвым то, чего при жизни бы побоялся.

– Что же он сделал? – Антонина играла свою роль на совесть, выражая взглядом и всей мимикой своею сочувствие к старому колдуну, хотя сердцем давно уж поняла, с кем имеет дело.

– Собрал он всё серебро, что у икон намоленных в том монастыре висело: кресты, цепи, кольца, монеты. Всё, что люди годами туда приносили в благодарность… Да отлил из него кол серебряный и четыре гвоздя. Кол этот всадил он в земельку, в коей я лежал, аккурат над моею грудиною, а гвозди-то в четыре угла вбил и тем могилу мою заковал. Нет мне с той поры никакого покоя. Одно и могу, что под землю из гроба своего уйти и проползти кротовыми норами, что червь земляной. А наружу же нет мне выхода.

– А начто же тебе наружу? Али тут плохо? Ведь упокойник ты, с упокойниками тебе и быть, – прикинулась дурой Никитишна.

– Да али не кумекаешь ты, Антонинушка, – вскинулся тот разом, – Что болят все мощи мои несчастные, что горит всё тело моё вечным негасимым пламенем из-за того кола трёклятого и гвоздей поганых? Мучаюсь я и страдаю. Покою мне хочется, избавления! Чтоб упокоиться, как все люди добрые. Али не заслужил я покоя? Ить я много добра людям сделал, стольким помог, у-у-у, поболе, поди, заслуг будет, чем у Боженьки-то. Где Он и где я? До него не достучаться, сидит Он на своём престоле, и нет ему дела до людей, что как букашки тут внизу корчатся в муках. А я, Иван Панкратыч, вот он – рядышком совсем! И завсегда помочь готов.

– Нешто и платы не брал никакой? – усомнилась Антонина, приподняв бровь и подперев кулаком подбородок, внимательно слушая рассказ хозяина.

– Как же ж без платы, Антонинушка? – развёл руками старик, – Сама знаешь это дело не понаслышке: за всё платить надо, дабы соблюсти равновесие. Отдал – получи. Хочешь получить – отдай. Всё же просто. Как на весах. Тогда будет счастье. А ежели человеку задарма что достаётся, дак разве ж он это ценить станет? Проку человеку не будет от такой помощи. Да и я тоже: коли каждому просящему стану просто так силушку свою раздавать, дак что от неё останется? Платили, конечно, как без того.

– Твоя правда, – кивнула Антонина, – Закон равновесия никто не отменял.

– Вот! – воскликнул довольный колдун, – Толковая ты баба, Антонина! Всё-то знаешь и разумеешь.

– Так я полагаю, надобно мне на могилу твою наведаться и там порядок навести?

– Золото, а не человек! – воскликнул старый пройдоха, – Всё-то разумеешь.

Он помолчал, покосился на маленького Ваньку, что не ведая усталости всё малевал на печи страшилище, и подытожил:

– Я тебе наводку дам, где моё последнее пристанище найти. А уж ты сходи, будь так добра, раскопай могилу, вытащи те гвозди и проклятый кол, утопи их в реке. Тогда я покой обрету. А после всё, как по уговору – вертайся к логу в безлунную ночь и сведу я тебя за кладом.

– Что ж, уговорились, – подумав, ответила Антонина, заметив краем глаза, как прикрыла рот краешком платка, и опустила голову на грудь Апраксинья.

– Слушай, коли… Могила моя находится у трёх елей, что стоят обособленно. Раньше там три дороги в одну сходились, теперь-то уж всё быльём поросло. От Прокопьевки следует тебе пойти через луг налево, в ту сторону, где болота. Едва в лес зайдёшь, считай триста шагов, никуда не сворачивай, аккурат к трём елям выйдешь. А чтобы не сумневалась, то ли это место, я тебе знак дам.

– Что ж, договорились. Гляди же, с кладом не обмани.

– Да как можно! Ты это… ложись пока. Утра дождёмся. Как рассветёт, так сразу выведу тебя на русь. А покамест нет отсюда ходу. А я пойду на двор. Дела у меня есть. Ложись, ложись, на Апрашку не гляди, дура она, что с её взять. Вечно глаза на мокром месте, всю душеньку мне вымотала.

Он злобно глянул на сродственницу и пригрозил ей кулаком, а затем, хлопнув дверью, вышел прочь. И едва дверь за ним закрылась, Апраксинья заговорила.

Глава 29

Проскрипели ступени крыльца, протяжно и тревожно крикнула вдали ночная птица, и смолкло всё.

– Матушка, ты я вижу человек добрый, – заговорила Апраксинья, едва смолкли снаружи шаги старика, – Богом тебя молю, не слушай ты этого ирода! Ведь он не покоя душеньке своей хочет, а на волю желает выбраться.

Женщина перехватила покрепче дитя, забаюкала вновь, девочка сонно зачмокала губками, свела бровки домиком, пухлые пальчики вздрогнули и вдруг она открыла глаза, ощерилась, зашипела, выгнулась дугою, закричала жутко, заухала по совиному, а спустя несколько долгих минут, во время которых Антонина с ужасом смотрела на происходящее, обмякла и сделалась ватной и податливой. Утерев слёзы, мать, тяжело дыша, гладила дочку по головке, шептала на ушко, целовала в макушку. Ванятка, теперь забравшийся на печь и наблюдавший оттуда за ними жёлтыми глазами, дробно, мелко захихикал.

Апраксинья провела по лбу, промокнув капли пота, проступившие на коже, и продолжила шёпотом:

– Вот, матушка, видишь, что деется!

– Да что же это с девочкой? – с жалостью произнесла Антонина.

– Ох, матушка, всё это он, он – старый чёрный колдун. Прадедом он деткам-то моим приходится, а супругу моёму Алексею родным дедом по отцу. При жизни-то мы его не знали, слава Богу, не ведали, что есть у нас такой сродственничек, потому как свёкор мой про отца своего ничего не рассказывал. А был он самым, что ни на есть упырём, матушка!

– Упырём? – повторила эхом Антонина.

– Им, им, как есть баю! Звали его при жизни Иваном, как и нашего сыночка. То ли ж имя родовое так сработало, то ли старый упырь эдак устроил, а только уродился наш Ванятка один в один в своего прадеда, коего ты нынче весь вечер слушала.