Причище-урочище - Елена Воздвиженская

Уж как мы с супругом да свёкрами сыночка тетёшкали, как любили, а он всё одно – жестокий рос, сердцем злобивый, никакой жалости не знал, никакого сострадания. Ведь совсем ещё дитём тогда он был, когда приключилось всё, а уже и тогда котят до смерти мучил, щенка мог палкой забить, а уж сколько огонька, сколько радости в такую минуту было в его глазах… Видать, плохие мы с Алексеем оказались родители, коли не сумели сына воспитать правильно, в любви к миру, в почтении к ближним.

– Оттого и погубила ты его? – осторожно спросила Антонина, – Ну, а дочку-то как же так вышло?

С ужасом глянула Апраксинья на пожилую женщину, замотала головой так, что пряди рассыпались из собранной косы на покатые плечи.

– Что ты, что ты… Никогда я такого не сотворила бы. И помолчав, собравшись с духом, начала свой рассказ…

– Ох, и дела, – заключила Антонина, выслушав женщину, – Вот, значит, как оно всё было.

– А когда померли мы с детьми, – Апраксинья уложила дочку в колыбель, вздохнув, бросила взгляд на сына, что оставался бодрым и шёпотом добавила, – Ванятка никогда не спит, всё бдит. Служит этому Сытю, как и прадед евойный. Так вот, когда мы померли, тогда, в ту же минуту и появился он. Прадед Иван. Сказал, что с нами теперича жить станет, в этой самой избе, потому как правнук его Ванятка единственный, кто в него пошёл, и на него вся надёжа. Он, дескать, на него живого рассчитывал, да пацанёнок мал и глуп оказался, дело не так пошло, как ему было надобно. Сгубил Ванятка всех нас раньше времени, спортил прадеду дело. Свёкров моих он до избы не допускает, да им сюда и не путь: они в месте светлом. Хорошие люди были, родителей мне заменили. Это мы… Душеньки окаянные… Супротив своей воли оказались в заточении у этого нехристя. Видела, как Любавка-то бесновалась? О. То-то и оно. А всё потому, что в это самое время душенька её где-то по белу свету витала и зло людям делала, по навету Сытя проклятого. В такой миг и корёжит нас. Здесь, в избе дух наш в заточении остался, никуда мы с этого места деться не могём. Тела истлели давно, в прах превратились, уж и следа от могил наших не осталось, косточки только целы, и то не все. А вот души, те на земле-матушке по сей день обитают, среди людей живых летают, да по воле Сытя зло творят. Вот что Ванятка наделал. А всё ж таки, моя он кровь, люблю я его и жалею. Только как нам помочь, не ведаю. А старый колдун денно и нощно рядом, всё кости свои в ларчике считает да перебирает, да на нас волком глядит. Тошно ему туточки, на волю хочется, а мочи нет – выбраться. Вот теперича тебя обманом взял, на то, что пособишь ты ему надеется.

– Так это, стало быть, в ларце мощи его покоятся? – переспросила Антонина.

– Они самые. Он ить обитать может только в своей могиле да здесь, в избе. Так он под землёю, как червь, перетаскал сюда из домовины все свои косточки и мощинки до единой, да в ларец поклал. Бережёт он его пуще ока, ибо ежели хошь одна его косточка потеряется, не сможет он никогда из могилы встать. Вот и пересчитывает по нескольку раз на дню своё богатство. Кости его не тлеют, потому как не принимает его земля. А ежели ты ему пособишь, да путь в мир откроешь, тогда на костях этих плоть нарастёт, и станет он живым снова, и будет по белу свету ходить, да людей жрать.

– Как же ты про то прознала, милая?

– Да сам он раз проговорился. А то, что упырём был, так это, матушка, вот в чём дело: после смерти глазонькам нашим всё-то открывается, что при жизни не знали-не ведали. Никаких тайн не остаётся. Потому и знаю я про него всю истину. Был Иван колдуном, служил демону по имени Сыть, древнему и злобному, что питался кровью человеческой. Сыть этот дал Ивану силу дюжую, чтоб умел он ворожить да колдовать. Людей к нему и правда много шло, несли ему за работу и деньги и провизию. Только провизию ту семья ела, а сам глава семьи, прадед Иван, по ночам на путников охотился да по соседним сёлам рыскал, оборачиваясь волком. Нападал он на несчастных и в избе, на спящих, и на дороге безлюдной, и на празднике шумном, прямо во время гулянья мог у зазевавшихся родителей дитё умыкнуть и сожрать. В этой крови была сила его, через неё соединялся он с тем, кому служил. Но появился в монастыре пришлый старец, он-то и стал с Иваном бороться. Долго он супротив него войну вёл. Никто в ней не мог победы одержать. Оба сильны были. Но старый уже был Иван, и в один из дней пришла смерть его, ведь никто не вечен на земле. Только Сыть пообещал Ивану, что после смерти на сороковой день восстанет он из могилы. Но старец сделал так, чтобы хотя бы после кончины своей не смог этот упырь боле на людей охотиться да служить силам зла. Вбил он в землю осквернённую кол серебряный из того серебра, что веками намолено было в храме, возле икон. Да четыре гвоздя всадил по углам домовины. Они и держат упыря взаперти, не дают ему наружу выбраться. Так ведь он придумал сквозь землю прогрызть себе ход из домовины в лог, потому что здесь хозяин его, Сыть, и лог этот проклят, здесь упырю раздольно. Только ежели по первой сюда ещё люди забредали, и пища ему была, то теперича уж давным-давно здесь живой души не видывали. Но старый ирод и тут лазейку нашёл. Мальчишку умыкнул. Тебя приманил. Теперь всё в твоих руках. Ежели ты ему поможешь, быть беде большой. И не только в вашем селе, но и по всей земле наделает он много горя.

Антонина думала.

– То, что дед ваш не одуванчик уж я сразу скумекала, это ясно, как Божий день. Но вот что мне делать, я пока не соображу. Помогать я ему, конечно, не стану. Но и как вам пособить, тоже пока не ведаю, Апрашенька. Надо на русь выбираться, там и головушка яснее думать станет, а может и совет кто даст. Тут тоже ещё обдумать надо, с кем совет держать. Дело тонкое. Надо нам с этим упырём кончать, и ваши душеньки вызволять из плена. Клятвы-то вы не давали, заложили вас, а потому, думаю я, можно вас спасти. Не по своей доброй воле вы силам зла пособниками сделались.

– Не по своей, матушка, – тихо отозвалась Апраксинья, и добавила, – Ежели ты нам помочь сумеешь и из лога этого на свет Божий дорожку укажешь, то вечность буду за тебя Бога молить, и тебе и всем потомкам твоим защитой стану. Уж не сомневайся в моём слове, крепко оно.

– Постараюсь, милая, вот и рассвет уж забрезжил. Пора мне.

Она обняла Апраксинью, та оказалась холодной, как лёд, и лишь кончики её пальцев горели нестерпимым огнём, будто калёное железо. На запястье Антонины, там, где прикоснулась к ней Апраксинья, остались метки – пять маленьких красных пятен, как от ожога.

– Ну что, готова? – в избу ввалился старый колдун.

– Готова, – кивнула Антонина.

– Пойдём, коли, – он махнул рукой и вышел обратно.

В логу стало светло, но дышать было тяжело – душно, земля парила, как после дождя. Густые заросли кустарника, репейника, крапивы не давали идти, цеплялись за подол, жалили, кололи. Белый пух осел клочьями на паутине, блестевшей каплями росы. Тусклая, пожухлая листва скорчилась на ветвях опалёнными хлопьями, на стволах струпьями осыпалась кора. Но вот и край лога. Антонина ступила на кромку, обернулась. Злобное лицо с жёлтыми совиными глазами и клочковатой бородой тут же уткнулось в спину:

– Гляди же, не обмани меня…

Антонина кивнула и шагнула вперёд. Свежий чистый воздух ворвался в лёгкие, проснулись все звуки, будто из ушей вынули пробки, утренняя