Вся в мать - Сьюзан Ригер

– А кем вы хотели быть.

– Художником-карикатуристом.

– Никогда бы не догадалась. Почему вы отказались от этого намерения?

– Я не всегда был таким, как сейчас, много воображал о себе, ругался с людьми, только что не подавал на них в суд. Мои родители хотели, чтобы я поступил в юридическую школу, но говорили, что заплатят за нее только в том случае, если я пойду туда сразу. Мне был всего двадцать один год, я был незрелый, неуверенный в себе, изнеженный. Я горбился. Я поступил в Гарвард. Моим детям я сказал, что не буду оплачивать их высшее образование, пока им не исполнится двадцать пять лет. До этого пусть они занимаются чем-то еще, чем угодно, мне все равно. Они послушались меня. Они мотались по свету. – Он захохотал. – Потом все сложилось хорошо. Нико сейчас заканчивает первый курс медицинской школы. Ксандер – сценарист в Голливуде. Короче, все в порядке.

– Если я буду работать у вас летом, – сказала Рут, – сколько вы будете мне платить?

– Достаточно, чтобы ты могла купить книги и заплатить за второй курс, – ответил он. – И еще на два обратных авиабилета из Чикаго во Флориду, домой. Договоримся.

Он сдержал свое слово. Начальная ставка Рут была семьсот долларов в неделю, на триста меньше, чем получали постоянные паралегалы. Через три недели мистер Голдсмит уже платил ей восемьсот долларов в неделю, пообещав еще увеличить плату через несколько недель.

– Я сказала ему, что он не должен превысить девятьсот долларов, – сообщила Рут подруге. Они сидели в спальне Рут и грызли кукурузные чипсы. – Я сказала ему, что это будет ужасно для морального духа работников. Он лишь надул щеки, фыркнул и заявил, что они ничего не узнают. Я сказала, что они узнают об этом еще до меня. Кто-нибудь должен написать книгу «Чего не знает босс».

– А тебе нравится работа? – спросила Грейс.

– За восемьсот долларов в неделю, по-моему, она классная.

– Я получаю в The District триста долларов в неделю. За восемьсот долларов в неделю я бы все равно ненавидела копирайтинг. Кто читает интернет-газету для вашингтонских служащих? И кто пишет туда? – Грейс подняла брови. – Я не удивляюсь, что писатели не владеют орфографией, пунктуацией и путаются в глагольных временах. Они не умеют выражать свои мысли в предложениях или абзацах. Они пишут как боты. Или наоборот. – Она покачала головой. – Я не понимаю, как человек может прорваться в журналистике, если у него нет родителей с деньгами.

* * *

Голдсмиты пригласили Рут и Грейс на ужин в «Винегар-Хилл», новое заведение с девизом «от фермы к столу». Местные либо любили этот ресторан, либо ненавидели.

– Органические продукты, без ГМО или антибиотиков, животные на свободном выпасе, – пояснил мистер Голдсмит. – Вам объяснят, что вы едите. Как будто вы сами не знаете, что вы заказали. В последний раз я заявил им, что не хочу ничего знать. Пусть блюдо станет для меня сюрпризом.

– Я стараюсь обходиться без мяса, – подхватила миссис Голдсмит. – Большинство местных ресторанов воспринимают это как оскорбление.

– Мне казалось, что Флорида – это место, куда переезжают еврейские бабушки, когда им за семьдесят, – сказала Грейс. – Приятный кондоминиум на побережье. По скидке для первых покупателей.

Миссис Голдсмит покачала головой.

– Северная Флорида – это на самом деле юг Джорджии. Край взломщиков. В Таллахасси когда-то были огромные хлопковые плантации, на которых работали рабы. Вплоть до шестидесятых годов сегрегация была тотальной – школы, больницы, библиотеки, автобусы, магазины, да что угодно. Жители Флориды сравнивали с Перл-Харбором тот день, когда было принято решение об отмене сегрегации – «Браун против Совета по образованию»[63]. – Она поиграла вилкой. – Я сама из Нью-Йорка. – Она показала вилкой на мужа. – Он уроженец Флориды.

– Я вырос тут, а мой отец родом из Чикаго, – добавил мистер Голдсмит. – Во время войны он служил в Форте Гордон. Там он встретил мою мать, местную девушку, переехал в Таллахасси и женился на ней в сорок седьмом году. Я родился в пятидесятом. Отец поступил в юридическую школу и открыл собственную практику. Мой дед, отец матери, владел галантерейной лавкой. Своих покупателей он направлял к моему отцу. Сначала к нему стали ходить евреи, потом все остальные. – Мистер Голдсмит громко загоготал. – Мне пришлось долго уговаривать Кэти переехать в Таллахасси. Когда я рос, в городе сохранялась сегрегация. Там присутствовал и антисемитизм – в гольф-клубах, среди соседей и прочее – но его не сравнить с той враждебностью и злобой, которая была направлена на чернокожих.

– В какой-то степени антисемитизм проистекал из того, что евреи поддерживали негров, – сказала миссис Голдсмит. – Впрочем, семья Ричарда его не ощущала.

– Мой отец считал, что Кэти оказывала на меня «опасное влияние», или, как он часто говорил, «это плохо для евреев», – сказал мистер Голдсмит. – Он всегда ждал нового погрома.

– Почему вы вернулись сюда? – спросила Грейс.

– Я стал первым судьей-евреем в Верховном суде Флориды, – ответил мистер Голдсмит.

Грейс повернулась к миссис Голдсмит.

– А вы почему приехали сюда?

– Он уговорил меня попытаться. «Попробуем прожить тут год, – сказал он. – Если тебе не понравится, мы уедем». Я получила работу в Чилес, потому что прилетела сюда на собеседование, а не просто позвонила. «Мы ценим усилие, которое вы сделали, приехав сюда», – сказал председатель школьного комитета. Я была на каблуках и с макияжем, что тогда во Флориде было редкостью. – Она слегка покачала головой, словно говоря: «Юг есть юг». – Я обнаружила, что мне нравится преподавать английский. Я любила детей. Через три года я получила постоянную должность, хотя во Флориде это сопоставимо с выпавшим снегом. Он сразу тает. Я преподавала почти двенадцать лет, а в восемьдесят седьмом родились близнецы, наши мальчики. Я вернулась в Чилес, когда им было полгода. С тех пор я работаю там почти непрерывно. – Она улыбнулась. – Я легко лажу с людьми.

– Вы как Рут, – сказала Грейс. – А вот мне нелегко дается общение.

– Не наговаривай на себя, – укорила ее миссис Голдсмит. – Предоставь это другим людям.

– Нет, дело в другом, – возразила Грейс. – Я даже не пытаюсь ладить с другими. Я и с собой-то едва лажу.

– Но ведь тебе интересны люди, те вещи, которые они знают и о которых говорят, – сказала миссис Голдсмит. – Ты расспрашиваешь их о чем-то, потом что-то уточняешь. За тобой и Рут интересно наблюдать. Она на редкость хорошо умеет слушать, а ты на редкость хорошо умеешь задавать вопросы. – Грейс пожала плечами, смущенная похвалой. Миссис Голдсмит продолжала. – Рут задает один большой вопрос, попав в самую суть, потом ждет, когда ей ответят. Ты задаешь один за другим сбивающие с толку вопросы, пока человек не раскроется или не проболтается.

– О