Когда танцуют светлячки - Аиша Хассан

Увидев Лаллу, она чуть не пролила все, затем подошла к нему, неистово затрясла головой и стала осторожно выталкивать его из хижины.

– Все в порядке, все в порядке, ами, – он поднял обе ладони перед собой, чтобы остановить ее, успокоить. – Я просто приехал навестить абу. Не волнуйся.

– Хира… – наконец смогла она выдавить сквозь сжатые губы дрожащим от страха голосом.

– Нет-нет, он меня не увидит. Я буду держаться от него подальше. – Лаллу подождал, пока мать успокоится, и повернулся к кровати. – Как абу?

Ами только покачала головой. Опустив глаза, она положила руку на лоб абу. Лаллу сделал то же. Абу весь горел. Шабнам сказала, что это продолжается уже четыре дня. Дышал абу с трудом.

Отец открыл глаза и увидел его.

– Зачем ты приехал?

Он попытался сесть, но его сотряс кашель, судорожный, мучительный, раздирающий грудь. Даже в темной хижине было видно, что лицо покрыто пепельной бледностью. Лаллу сел на чарпай, чтобы отец мог опереться на него и выпил воды сидя. Потом помог отцу снова лечь, чувствуя, как тот горит под его пальцами. Он отдал матери привезенные лекарства – сироп от кашля и обезболивающее, но видел, что абу нужна настоящая медицинская помощь.

– Я отвезу тебя к врачу, абу.

– Нет, не стоит. Со мной все в порядке… – отец замолк, пытаясь отдышаться. – Не волнуйся… Я поднимусь… – Он снова замялся. – Через несколько дней встану на ноги.

Одинокая жирная муха, жужжа, все так же летала вокруг хижины, а дышать отцу становилось все труднее.

– Возвращайся на работу, бета. Со мной все в порядке. Помни, нам нужно организовать свадьбу. – Слова абу снова перешли в удушливый неудержимый кашель.

Ами приложила ко лбу абу влажную тряпку, и Лаллу вышел из хижины, не желая еще сильнее расстраивать родителей.

Отцу было гораздо хуже, чем он ожидал. До врача как минимум полдня пути, а пешком абу не дойдет. Нужно поговорить с Хирой. Абу явно не может работать в таком состоянии. Если бы как-то устроить ему отпуск, он бы постарался организовать поездку к врачу, чтобы абу выздоровел.

Лаллу подошел к Шабнам. За то время, пока он был внутри, сестра вылепила немало кирпичей. Они длинной ровной вереницей тянулись рядом с ней.

– Отец не позволяет мне отвезти его к врачу.

– Ты же знаешь, какой он. Да и дорого это. – Она не стала вытирать пот со лба, и капли стекали по носу и щекам, смешиваясь с глиной.

– У меня есть деньги, не волнуйся. Кое-какие сбережения. Нам не придется брать их из ссуды на твою свадьбу. Ее я скоро получу…

– Не думай ты о моей свадьбе, Лаллу. Я все время пытаюсь объяснить маме с папой, что вовсе не рвусь замуж. Лучше уж остаться здесь и заботиться о них. – Она покачала головой. – Но как ты доставишь абу к врачу? Он же не может ходить.

– Придумаю что-нибудь, но пока ему нужно просто отдохнуть. На время забыть о работе. – Лаллу помолчал. – Я поговорю с Хирой.

Другого выхода не оставалось.

Кирпич, который слепила Шабнам, треснул у нее в руках. Она бросила его в кучу мокрой глины и начала заново. Лаллу увидел, что у нее дрожат руки.

– И что ты ему скажешь?

– Скажу, что абу нужно несколько дней отдыха, чтобы встать на ноги.

Следующий кирпич снова треснул, Шабнам остановилась и посмотрела на него.

– А они знают, что ты намерен делать? – И она взглянула в сторону хижины.

– Нет, конечно же нет.

Последние четырнадцать лет родители старательно скрывали его приезды от главного надзирателя бхатти. Да, вот так являться к нему опасно, но у него не было выбора.

– Будь осторожен, Лаллу.

Он повернулся к дому Хиры. С такого расстояния он его не видел, но знал, где тот находится.

– Не беспокойся обо мне. Куда он денется? – Лаллу пытался говорить уверенно. Даже беспечно. Как будто разговор с Хирой не представлял собой ничего особенного. Как будто не разговор с Хирой привел Джугну к ужасному концу годы назад. – Вот. Тут немного… – Он отдал Шабнам несколько сложенных рупий: все, что у него осталось от жалованья за этот месяц. По крайней мере, они хоть голодными не останутся. Сестра стерла глину с рук, взяла деньги и сунула под камиз.

Не успел он сделать шаг в сторону, как она уже лепила следующий кирпич. Чтобы выполнить норму, им приходилось каждый день готовить для обжига по тысяче двести кирпичей. И не имело значения, горел ты в лихорадке или убивался по погибшему ребенку, тысячу двести кирпичей от тебя требовали каждый божий день.

* * *

Оглядываясь назад, Лаллу не мог точно вспомнить, когда Джугну начал поговаривать о том, чтобы уйти из бхатти. Каждую неделю им выдавали немного денег на жизнь и еду. Кирпичи, которые они делали, шли в счет погашения долга. Хира или кто-то из других надзирателей приходил и сводил количество кирпичей с полученным жалованьем, записывая все данные. Им никогда не говорили, сколько долга уже выплачено, сколько осталось и сколько времени потребуется для погашения. Любые вопросы всячески пресекались.

Джугну вел бесконечные разговоры с отцом и соседями о жизни в бхатти и несправедливости условий труда. Он был трудолюбив, поэтому, если предстояла работа, лучше, чтобы он был рядом. А еще в нем жило чувство справедливости. Он никогда не позволял Лаллу мухлевать ни в одной из их игр, и неважно, шла речь о припрятанных картах в рамми или неточной подаче в крикете.

Через несколько месяцев после переезда в бхатти, когда Таари, который тогда был одним из надзирателей, пришел в конце недели пересчитывать кирпичи, Джугну начал задавать вопросы.

– Так сколько из нашего аванса мы уже выплатили? И сколько еще должны?

Но это привело к спору и крикам. Таари ушел, предупредив Джугну, чтобы тот больше не задавал таких вопросов. Но Джугну отправился в город в организацию, где помогали людям, оказавшимся в ловушке бхатти, и вернулся, кипя от гнева. Все оказалось именно так, как он и подозревал: долг был всего лишь предлогом, чтобы держать людей в рабстве вечно.

Он созвал всех на собрание после рабочего дня, когда Хиры и его людей не было рядом. Пришло столько народу, что все в итоге ютились перед хижинами в темноте, осмелившись зажечь только одну газовую лампу, дабы не привлечь внимания. Когда все собрались, Джугну встал и заговорил. Лаллу с благоговением слушал, как старший брат тихим, но уверенным голосом обращается