Когда танцуют светлячки - Аиша Хассан

– Если вы отправитесь в ближайший город, то увидите большие, великолепные здания, и все они построены вот из этого. – Джугну поднял один кирпич. – Для городских жителей это просто кирпич, но он сделан нашим потом и трудом. А уйти отсюда мы не можем. Так зачем мне строить город, в котором я не смогу жить? Зачем вашим детям поливать слезами глину, из которой сделаны эти кирпичи?

Вокруг воцарилась полная тишина, жители деревни ловили каждое слово. Отец с матерью тоже пришли и слушали. Джугну говорил о том, что они и сами понимали, но боялись высказать вслух: что владелец бхатти берет такие непомерные проценты по долгу, что они никогда не смогут его погасить, и долг передастся по наследству детям; что это попросту рабство, просто под другим названием, что такая эксплуатация незаконна, как уже постановил высший суд страны. Все сидели и слушали, словно он был седовласым мудрецом, а не восемнадцатилетним юношей. Лаллу впитывал каждое слово старшего брата, но видел, как люди оглядываются, смотрят на часы, всматриваются в темноту в поисках признаков опасности.

На следующий день после работы Джугну ушел из дома, не сказав Лаллу, куда идет. После ужина к абу пришел чача Юнис. Ами подала им тарелку жареного нута, а они сидели и разговаривали. Дядюшка Юнис был одним из старейших обитателей бхатти, и на лице у него было столько морщин, что Лаллу пытался их сосчитать, пока тот говорил тихим голосом. Только когда гость встал с чарпая, Лаллу заметил, как обеспокоен отец.

Когда той ночью Джугну вернулся домой, абу ждал его снаружи на чарпае, освещенном одинокой газовой лампой, молча курил кальян, чашка с нутом все еще стояла у него на коленях. Шабнам спала, но Лаллу и ами подслушали, как абу заговорил с ним.

– Ты должен это прекратить. Если Хира и его люди узнают… – Лаллу слышал ярость в отцовском голосе.

– Абу, я говорил со знающими людьми. То, что они делают, неправильно, незаконно. Они не имеют права так поступать…

– Ты не понимаешь, ты еще ребенок. Всё они могут, потому и поступают так. Кого волнует, законно это или нет? Полицию? Людей на улице? Никого. Они сами себе полиция. Да еще и в сговоре с политиками.

– Я поговорю с Хирой…

– Нет!!! – Абу вскочил на ноги, и чашка, стоявшая у него на коленях, взлетела в воздух. Металл с грохотом ударился об утрамбованную землю, а жареный нут разлетелся по полу. – Не смей даже приближаться к Хире. И никаких разговоров с соседями.

– Но, абу, если мы соберемся все вместе и…

– Ты думаешь, это какая-то игра? Вот мы все соберемся вместе и уболтаем их? Они нас не отпустят, пока мы не вернем долг. Может быть, через несколько лет мы заработаем достаточно…

– Через сколько лет? Ты вообще знаешь, какие проценты с нас дерут? Тетушка Халида говорит, что приехала сюда совсем маленькой девочкой. Сейчас ей, наверное, уже шестьдесят пять. Дядя Муса родился здесь, как и его сын. А что, если нас никогда не отпустят? А тот мальчик, Хаснат? Его врачу нужно показать, а не приковывать в хижине цепями.

Абу покачал головой и снова сел. Он вдруг словно постарел.

– Им не нравится, когда задаешь слишком много вопросов. Тебе не следует говорить с Хирой и ходить к этим людям в городе. Я запрещаю.

Джугну швырнул покрывало и в ярости ушел, оставив отца на чарпае.

* * *

По дороге к дому Хиры Лаллу думал, что никогда не забудет то выражение лица абу. Тогда он не смог его расшифровать, и прошло много лет, прежде чем понял, что в ту ночь отец не злился, а был в ужасе.

Но Лаллу уже тогда знал, что Джугну никогда не откажется от своей мечты уехать.

Хира жил на другой стороне бхатти. Лаллу проходил мимо сваленных в кучу кирпичей, по которой карабкались босоногие дети, – единственное место, где они могли играть. Девочка, немногим старше Пинки, перемешивала глину почти неподъемной лопатой. На Лаллу никто особо даже и не смотрел. Осел тянул тяжело нагруженную повозку к печи, неподалеку женщина разбивала киркой неудавшиеся кирпичи, а у ее ног возился маленький ребенок. Надо всем висела дымка темно-красной пыли и стояла жуткая тишина.

Первый раз за много лет он вернулся в бхатти в рабочее время. Ничего не изменилось, словно завод застыл во времени. Люди вокруг работали без продыху. Звуки и картинки повсюду были все те же, которые преследовали его в воспоминаниях.

Приближаясь, Лаллу почувствовал, как сжимается грудь. Последний раз он видел Хиру той ужасной ночью четырнадцать лет назад. Этот самодовольный взгляд, редеющие волосы, снисходительный голос. Лаллу приостановился вытереть лицо и понял, что рука сильно дрожит. Ноги тоже сильно дрожали, чуть не подламывались.

Когда-то давно Джугну тоже шел здесь, и чем это для него закончилось? Если бы только Лаллу тогда его не остановил, Джугну бы убежал. Будь Джугну сейчас здесь, он бы знал, что делать. Джугну. Джугну. Джугну. Лаллу придавило чувство вины и горе. Он сел на кучу разбитых кирпичей и обхватил руками голову, наполнившуюся странными всхлипывающими звуками, которые издавал Джугну в тот день, когда он нашел его прячущимся между хижинами. В день, изменивший все.

В конце концов боль в груди утихла, и Лаллу поднял глаза. Его обнюхивала бродячая дворняжка. Он вскочил и спустился с холма. Сначала медленно, неуверенно, пошатываясь и запинаясь, он пошел прочь, глубоко дыша. Выбора нет. Он поговорит с Хирой, а затем узнает, как отвезти абу к врачу.

Хира обитал в хорошем кирпичном доме с нормальными окнами и дверями. Лаллу видел его издалека еще ребенком, но никогда не осмеливался подойти поближе. Теперь стало ясно, что дом намного меньше, чем Лаллу себе представлял. Небольшое некрашеное бунгало; намного больше, чем хибарка его родителей, но хижина по сравнению с домом Аламов. К дому пристроилась веранда, на которой стояли стол и несколько кресел. Этот дом знаменовал край бхатти.

Лаллу остановился. На веранде никого не было, а подойти к входной двери и постучать он не решался. Солнце палило нещадно. Еще даже толком не рассвело, но жара уже была невыносимой. Он обошел дом сбоку и прошел мимо открытого окна. Изнутри доносились тихие голоса.

– Как думаешь, чем мы здесь занимаемся? Благотворительностью?

– Сахиб, я старался изо всех сил.

Лаллу остановился и прислушался. Окно было высоко, и он не мог разглядеть, кто говорит, но голоса показались ему знакомыми.

– …начать производство. Может, кому-то нужно напомнить?

– Да, и