Когда танцуют светлячки - Аиша Хассан

– Ты не поверишь, но Салман. У меня, кроме вас двоих, вообще никого не было. Он каждое воскресенье придумывал предлоги, чтобы прийти ко мне в мастерскую и узнать, как у меня дела.

Фатима обнимала колени, положив голову на руки, и слушала.

– А где твои родители, Лаллу? Ты в детстве никогда не рассказывал о них.

Юноша замялся. Обычно он об этом не говорил. Даже сейчас об этом знал только Салман.

– Они работают в бхатти. Им оттуда не выбраться. – Голос у него звучал очень тихо, и Фатиме пришлось наклониться, чтобы расслышать. – Мои родители… – Он тяжело вздохнул. – Брат умер, когда я был маленьким, и родители отправили меня подальше оттуда. Мне тогда казалось, они меня бросили, будто обвинив в том, что случилось с Джугну. – Лаллу помолчал. Он никогда раньше об этом не рассказывал, даже Салману. Даже думать о них так всегда казалось ему предательством, но с Фатимой вдруг стало можно об этом поговорить, наверное, потому, что она сама сейчас поделилась с ним своим горем. – И с тех пор они уже никогда не были прежними. Ами… она… она изменилась. Почти не говорит. То есть… дело не в том, что она не может, а как будто… не хочет. Как будто ей нечего сказать. Как будто мир без Джугну не стоит того, чтобы о нем говорить.

В горле у Лаллу разросся комок боли, дыхание перехватило, и он замолк, опасаясь, что Фатима почувствовала это и станет о нем думать хуже. Но она взяла его за руку. Он обхватил ее ладонь пальцами, и они сидели молча. И боль в конце концов утихла.

Может, дело было в том, что девушка протянула ему руку, может, в прохладе ее прикосновения, но он заговорил снова и рассказал о том, о чем до сих пор умалчивал.

– Мои… мои родители – в долговом рабстве. – Щеки у него вспыхнули от стыда. – Около пятнадцати лет назад они взяли кредит у владельца бхатти и с тех пор пытаются его отработать. Но проценты такие высокие, что они никогда не могут его погасить. Я всегда… стыдился, что они увязли во всем этом.

Он запнулся и замолчал.

Через некоторое время Фатима сжала его руку.

– У меня однажды был пациент, – тихо сказала она. – Я стажировалась у врача, и в клинику пришел мужчина. Он сбежал из бхатти. Его сильно избили, почти до полусмерти. Но когда мы зашили ему рану, когда он снова смог встать… Лаллу, он вернулся. Он даже не выздоровел полностью и бросился обратно. – Рука Фатимы дрожала в его руке. – Ни твои родители, ни ты в этом не виноваты. Хозяева бхатти – чудовища. Они эксплуатируют таких людей, как твои родные. Это ведь даже незаконно – ты знал?

У Лаллу по рукам побежали мурашки. Точно так же говорил и Джугну. Произнес то же самое слово. «Это эксплуатация, – сказал он тогда. – Им это не сойдет с рук». Но Лаллу не рассказал Фатиме о самом худшем. О том, что им это сходило с рук, и не раз, а Джугну больше не было рядом, чтобы убедить его в обратном.

Они сидели, держась за руки, и в конце концов напряжение у Лаллу в груди начало спадать. Он мог говорить с ней обо всем. Его проблем это не решало, но принимать решение становилось полегче. Лаллу не совсем понимал, что за отношения у него с Фатимой, но даже ему было ясно, насколько это чувство редкое и драгоценное. Он хотел бы вечно сидеть здесь с ней, под мелией. В последний раз такое сильное желание держать кого-то за руку и не отпускать возникло у него, когда абу пришел к нему в мастерскую, – и вот чем оно обернулось.

* * *

Лаллу работал в мастерской Ризвана уже почти полтора года. Лахор изнывал от июньской жары, мастерская превратилась в металлическую печь, и, несмотря на вентилятор в углу и распахнутые настежь большие двери, по лицу и шее Лаллу ручьями стекал пот. Он в десятый раз вытер лоб тряпкой, понимая, что испачкал лицо черным маслом.

– Лаллу, поди-ка сюда!

Ризван кричал снаружи. Было воскресенье, мастерская закрыта, но он заканчивал оставшуюся со вчерашнего дня работу. Лаллу было всего восемь лет, но он мог многое сделать сам, а работы всегда было много. Он знал, чего хочет Ризван. До «тойоты» у него руки еще не дошли, а хозяин хотел убедиться, что к утру понедельника все будет сделано. Он вытер руки тряпкой и вышел.

– Я поменяю масло сегодня вечером. Не надо…

Слова замерли в горле, когда Лаллу увидел, кто стоит рядом с Ризваном. Слегка сутулый и чуть более потрепанный, но определенно абу. Единственной возможностью связываться с родными был телефон, по которому жена Ризвана разрешала Лаллу звонить им раз в месяц. Мумтаз засекала время, возвышаясь над ним и постукивая по часам, когда проходило пять минут. После первого звонка Лаллу так сильно тошнило, что в него несколько дней не лезла никакая еда. Это была физическая боль, от которой он не мог избавиться. Муки усиливались по мере приближения ежемесячного звонка и немного ослабевали к концу месяца.

Иногда, за несколько дней до звонка, он воображал, что на этот раз трубку возьмет Джугну и они поболтают о крикете, о животных и планах Джугну на будущее. И проговорят целый час, несмотря на Мумтаз. Иногда, несмотря на ночные кошмары, ему было трудно поверить, что Джугну больше нет, что он больше не в бхатти, не носит воду, не лепит кирпичи, не заботится обо всех, не смешит своими выходками.

Набирая номер, Лаллу не знал, что сказать родителям. Поэтому их телефонные разговоры часто были полны молчания. Ему ведь не слова были нужны; ничто из сказанного не могло передать физическую боль, клубящуюся внутри. Ами гладила его по волосам, когда он уставал. Абу клал руку ему на голову, призывая к молчанию, когда соседи разговаривали. Шабнам… Шабнам любила во сне закидывать ногу ему на колено, и упиралась руками ему в спину. И все же, несмотря на бесчисленные мечты и молитвы об этом моменте, Лаллу не знал, как преодолеть возникшее расстояние и обнять абу.

Они смотрели друг на друга в неловком молчании, и Ризван тихонько исчез. Лаллу осторожно подошел к абу. Почему отец молчит? Потом он подошел ближе и увидел, что глаза его полны слез, и понял, что отец просто не в силах что-то сказать. Он прекрасно понимал его.

Наконец, абу откашлялся и протянул Лаллу руку. Лаллу отчаянно сжал ее.

– Как дела, сынок?

Это присутствие, это прикосновение – все, чего