Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Я тебя несколько раз во сне видел, — сказал Василий. — Там, на целине. Уставали зверски, а все же сны снились. За день так накрутишься, всю ночь баранку в руках чувствуешь.

— Говори, говори, — попросила она.

— Раз видел, вроде бы ты совсем еще девчонка… смешная такая. С бантиком на голове и эти… косички, как хвостики. Ты все убегала от меня.

— Догонял бы!

— И так догонял! Схвачу за руку, а ты опять вырвалась… Раз мы с тобой где-то реку переезжали. На машине. И заглох мотор, у самого берега. Возились, возились в воде, кое-как вытолкали машину на берег. Потом ночевали в лесу. Ты была тихая-тихая, словно это и не ты.

— Может, в самом деле была другая, не я?

— Ты была, — кивнул он, осторожно объезжая остановившуюся на дороге машину. Машина стояла в центре шоссе, и Василий провел «москвич», почти касаясь ее.

— Я хорошо помню, ты была, — продолжал он прерванный разговор. — Мы разожгли костер и грелись. А кругом тьма. И лес шумел.

— Что же потом было?

Василий улыбнулся, сказал, что больше ничего увидеть не удалось. Он сердился, когда его разбудили. Как раз моросил дождь, до обеда автоколонна стояла без дела. Торчали в общежитии. В тот день ему что-то отчетливо вспомнился отец.

— А где твой отец, Вася? — спросила Татьяна. — Он… жив?

— Нет, — покачал головой Василий. — Где-то в первый месяц войны погиб. Я его помню лишь по фотографиям. Но на них он везде хмурый. Думаю, что он был не совсем таким. Он не любил фотографироваться.

Шоссе заскользило под уклон пятнистой лентой протаявшего снега. Столбы-альпинисты и под гору спускались, прочно связанные друг с другом длинной цепочкой, — молча, устало.

— Знаете, — неожиданно он назвал ее на «вы», словно обращаясь к незнакомому попутчику, — все получилось очень страшно. Я о смерти отца. И стал рассказывать.

Отец как раз гостил у брата, где-то под Минском. У самой границы. Началась война. И вдруг приходит похоронная. Это было невероятно: как отец оказался в армии, почему — никто не знал. А на другой день телеграмма: не волнуйтесь, все хорошо. И подпись отца. Мать чуть с ума не сошла.

Он рассказывал так, словно все это было пять дней назад, месяц, но не больше. За телеграммой опять приходит похоронная. В ней уже сообщается другое место: похоронен в деревне Волошки. Василий это хорошо запомнил. А в первой было сказано — в деревне Гончарины. И вдруг — письмо! Две похоронные, а после — письмо. Главное, с фронта. Пишет отец, что в первый же день войны пошел в военкомат, подал заявление и сразу взяли: он был офицер запаса. Стал командиром роты. Просил не волноваться. Было два боя, но ничего, обошлось. Обещал прислать фотографию. После разобрались. Видимо, он написал письмо перед самой смертью. День отправки письма и день смерти, указанной в похоронных, был один и тот же. Но мать не могла поверить, что он убит. Не хотела верить. Она ждет его до сих пор.

— Он же погиб! Если бы пропал без вести…

— Да, но попробуйте поговорить с ней! — ответил Василий.

— Я понимаю.

— У нее только он и я. Даже он для нее больше, чем я, хотя его слишком долго нет с нами… Я его совсем не помню, только по фотографиям. Но на фотографиях он почему-то хмурый… да, я уже говорил об этом.

Ему редко доводилось рассказывать об отце, особенно так, в совершенно доверительной обстановке и, стараясь вспомнить все как было, Василий постоянно начинал с фотографии. Так сначала вспоминается факт, потом обстоятельства.

Он стал еще ближе, когда рассказывал о своем отце, словно смерть его отца и ее отца — оба погибли на фронте, — еще больше сблизила их, взрослых детей погибших.

Когда машина поднялась на косогор, совсем неожиданно увиделся город — рядом, в каких-то пятистах метрах. Было еще светло, но на улице уже горели огни. Город медленно заволакивала студеная серая дымка.

Красный свет на перекрестке преградил дорогу. «Москвич» стал в «затылок» огромному самосвалу, с ребристым металлическим кузовом. Словно спрятался за старшего.

— Устала? — спросил Василий, взглянув на Татьяну.

— Нет.

— Я все боялся, чтобы ты не замерзла. И было бы тебе хорошо. Дорога не близкая.

— Мне с тобою всегда хорошо. А машина у тебя — такая маленькая и удобная.

Самосвал впереди двинулся. Василий свернул в улицу, остановил машину у цветочного магазина.

— Подожди минутку.

— Поедем, Вася. Я знаю, зачем ты хочешь пойти.

— Подожди.

Он вернулся с букетом цветов.

Потом торопливо повел машину к дому.

— Поставим «москвича», и я провожу тебя.

Она подождала его у ворот, решительно отказавшись заходить во двор. Туфли за день намокли и, пока ехали, она не чувствовала холода. Здесь же сразу охватил озноб.

— Пойдем скорее, мне так холодно, — попросила Татьяна, когда Василий вышел.

Они молча прошли до самого дома. Татьяна открыла сени, торопливо вошла в комнату. Но и здесь за день выстыло:

— Давай затопим печку, — сказал Василий. — Я не могу оставить тебя в таком леднике.

2

Он проснулся что-то около четырех утра. Светящиеся стрелки и цифры на часах были единственным компасом в кромешной тьме чужой квартиры. Почувствовал ее руку, смело заброшенную на грудь. Татьяна дышала удивительно ровно, как выздоравливающий после перенесенной операции, когда сон восстанавливает силы лучше самых чудодейственных препаратов.

«Так», — первое, что пришло ему в голову. Он вспомнил, как они разожгли печь. Потом пили чай. Потом он сказал, что домой идти совсем не хочется. Потом… Но все это было уже в прошлом. Настоящее почти не вырисовывалось, не имело ни форм, ни очертаний. Ему страшно захотелось закурить. Никотин ослабляет мышление, но он как бы помогает сосредоточиться. Конечно, это привычка, убеждение, однако пусть хоть привычка поможет, подумал Василий. Ему надо сосредоточиться, хоть на короткое время. Татьяна проснется, и он должен ей рассказать такое, что нельзя говорить вдруг, толком не обдумав. Ничего страшного, разумеется, все будет хорошо. Хуже, если до нее дойдут слухи, сплетни, и ему придется объяснять все задним числом. У него есть знакомая — он даже про себя теперь не мог сказать: невеста! — и если бы не Татьяна, он женился бы на ней. У него, нет ничего близкого с этой женщиной, просто добрые человеческие отношения. Теперь он уже не сможет с ней встречаться, не сможет жениться на ней. И он не жалеет, что встретил Татьяну, что стал близок с нею. Все это надо как-то рассказать, чтобы она правильно поняла, чтобы…

Она