Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

чемодане слишком мало места. Казалось, Лена ехала всего на неделю, потому мать не положила ничего лишнего: костюмчик, два платья, пара трусов и маек, домашние туфли, несколько носовых платков, чулки. Да мишка — послушный, разговорчивый медвежонок. С ним Лена ни за что не хотела расставаться. Он с удовольствием улегся в чемодане, закрыл глаза, готовый в дорогу хоть сию минуту.

Ночью выпал снег. И хотя день был пасмурный, Лена ликовала. Деревья дремали, закутанные в удивительно пушистые шали, провода казались гирляндами, опушенными ватой. А у калитки стоял «москвич» дяди Васи. «Москвич» все утро был в центре внимания: Лена радовалась предстоящей поездке, Татьяна смущалась, что их везет Василий, Дарья Ивановна подозревала в этом заранее продуманный план Татьяны и Василия. Тем не менее все старались быть веселыми, словно собирались на пикник, и это удавалось.

Перед тем как выходить из дому, Татьяна налила Дарье Ивановне, Василию и себе по стакану вина. Легкий звон стаканов прозвучал последним прощальным сигналом отходящего поезда. Дарья Ивановна взглянула на Татьяну, вздохнула и сказала:

— Ладно… смотри тут.

Потом все сели, как положено перед дорогой, молча глядя себе под ноги. Это молчание как-то вдруг отчетливо сказало Татьяне, что она теперь останется в доме одна и иногда к ней сможет заходить Василий. Иногда, совсем не часто, если случатся такие дни, когда… на дворе поднимется буран… Она старалась отогнать мысль, что он будет заходить к ней совсем не прячась от бурана, заходить, чтобы целовать ее, говорить ей о любви — ведь они не дети, чтоб играть в прятки!

— Пойдемте, — она первая поднялась, посмотрела на диван, на стол: не забыла ли чего. Потом случайно взглянула на кровать и устыдилась; торопливо застегнула пальто, взяла на руки Лену.

Дарья Ивановна сидела с Леной впереди, с сухостью постового на дороге, поясняя, что от большого моста, — он виднелся уже, — до Ивановки останется сорок пять верст. Временами кусочек ее твердого угловатого лица появлялся в узком зеркале над ветровым стеклом. Тогда Татьяна отодвигалась еще больше вправо, чтобы не встретиться с Дарьей Ивановной глазами. Ей казалось, старуха немедленно угадает, что Татьяна, как это ни странно, думает только о Василии. Его лицо тоже попадало в полоску зеркала, и Татьяна то склонялась, то отодвигалась на сиденье, чтобы удержать его перед собою.

Половину дороги говорили мало: любовались снегом, солнцем, думали каждый свое. Но чем ближе подъезжали к Ивановке, тем яснее становилось, что скоро придется расстаться и каждого ждет одиночество.

— Дом не застуживай, — сказала Дарья Ивановна. — Протапливай плиту кажен день.

— Знаю, — ответила Татьяна.

— Кошку не забывай кормить…

— Ладно.

— Как надумаешь к Лене, первоначально меня разыщи.

— Понятно, — ответила Татьяна.

— Заедем, увидишь где я расположусь.

— Запомню, тетка Дарья.

— Труда не надо запоминать: палисадник, а ворота зеленые.

В зеркале мелькнула улыбка Василия. Качнулась, отплыла в сторону и снова появилась.

— Давно вы бывали там, у своей знакомой? — спросил он.

— Чего давно! Года четыре назад. А она у меня кажен год. Как в город, так и ко мне.

— И про ворота рассказывает?

— Чего ей про ворота! — недовольно ответила Дарья Ивановна. — Других разговоров хватает.

— К тому я, что ворота уже могли перекрасить. Ищи их теперь.

Это на какое-то время озадачило Дарью Ивановну. Но она быстро справилась с растерянностью и утвердительно сказала:

— Что сделано — то сделано. На кой их перекрашивать!

Солнце било в глаза, и смотреть на снег было больно. Дорога уходила в большую низину, расплывавшуюся во все стороны огромной белой эмалированной чашей. Собственно, сама дорога, местами оттаявшая под солнцем, добегала только до дна этой чаши, дальше она угадывалась лишь по шеренге столбов, уходящих в гору. Столбы тянулись на подъем, как альпинисты, для безопасности связанные друг с другом проводами. Белая гладь контрастно подчеркивала их стройную спортивную форму и безукоризненно отработанную длину шага.

В Ивановку они попали перед обедом. Санаторий стоял в стороне от дороги, на краю села, окруженный большим старым садом. Их встретила полная пожилая женщина с добрыми карими глазами и краснеющим рыхлым носом. Она узнала Татьяну, и Татьяна узнала ее, сразу же назвав Елизаветой Прокофьевной. Она обрадовалась приезду Лены, сказала, что девочка выросла, дала ей шоколадный батон и заключила: хорошо, что привезли, лечение надо продолжать. Потом начался осмотр Лены. В кабинет вошли еще две женщины в белых халатах и мужчина. Василий и Дарья Ивановна сели в коридоре на скамейку. Больничная обстановка никогда не нравилась Василию, и он с нетерпением поглядывал на дверь кабинета, от души жалея Лену. Будь это его ребенок, он, пожалуй, не согласился бы оставить его одного, пусть даже под присмотром Елизаветы Прокофьевны, у которой такие добрые глаза и совсем несуразный нос.

Осмотр занял не более десяти минут. Сначала из кабинета вышел мужчина, затем женщины в белых халатах. Скоро показалась и Татьяна. На ее глазах были слезы.

— Ну вот, — сказала она, с видом человека, которому сделали операцию и тут же отпустили домой.

Елизавета Прокофьевна дала всем халаты и разрешила посмотреть новое жилье Лены. Большая комната выходила окнами в сад. Ковер, во всю свободную площадь пола, скрадывал шаги и казалось, что в этой тишине даже говорить нужно только шепотом. Кровать Лены — свободная из пяти — стояла в углу у массивной печи, выходящей в комнату одним боком.

— Нравится тебе здесь, Леночка? — тоном старой знакомой, спросила Елизавета Прокофьевна. — У нас не будет плохо.

— Да, — ответила Лена, взглянув на Василия. Но радости она не испытывала.

Они еще постояли немного, скорее ради приличия; говорить что попало не следовало, а подходящее к месту не шло в голову. Дарья Ивановна сказала, что к вечеру подойдет, и первая направилась к выходу. Татьяна поцеловала дочь, к чему-то поправила воротничок на платье, хотя знала, что Лену сейчас же переоденут в больничную одежду. Еще раз поцеловала, пригладила волосы. Василий видел, как она на миг крепко закрыла глаза, сдерживая набегающие слезы.

— Оставайся, доченька. Я буду часто к тебе… — и отошла к Елизавете Прокофьевне.

Наступила его очередь. Он протянул руки, и Лена охотно согласилась подняться. Он прижал ее к себе. И неожиданно появилась жалость. Единственный из всех, он ничего не мог ей сказать ободряющего или утешительного, ничего не мог обещать, как мать или Дарья Ивановна. И обрадовался, когда она наклонила голову к его уху, задевая лицо своей щекой, удивительно тихо спросила, как старого друга:

— Приедешь?

Он торопливо закивал в ответ, как заговорщик, необыкновенно обрадованный и польщенный вниманием и доверием. Он был тоже нужен этому маленькому человеку с