Полярная магистраль - Николай Аркадьевич Тощаков

Они подходили к дому. Свет в окне Шершавина говорил о том, что Катя поджидала мужа; в комнате Алексея свет был погашен.

— Моя женка не ляжет спать до меня… — сказал Шершавин, самодовольно указывая на окно.

— Моя спит, — ответил Алексей.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Взамен Цветкова на паровоз Алексея назначили Саволайнена, пожилого опытного машиниста. Алексей был очень доволен этим назначением. Они осмотрели вдвоем машину и обменялись мнением насчет ее состояния. Алексей помог Саволайнену заправить паровоз в очередную поездку и вместе с ним проехал от депо на станцию.

Отъезжая к составу, Саволайнен помахал на прощание рукой. Алексей долго глядел вслед уходившему паровозу. Ему всегда становилось грустно, когда его паровоз уходил в путь; он чувствовал себя тогда как бы капитаном, оставшимся на берегу, когда судно уплывало за горизонт… К этому примешивалось еще чувство недоверия к спаренной бригаде. Из уважения к опытности машиниста он старался гнать от себя это нетоварищеское чувство, но помощник Пухкало, грубый и неотесанный парень, не нравился ему. Алексею казалось, что Пухкало своим небрежным отношением к делу сорвет все их начинания. Он с Саволайненом объявил паровоз хозрасчетным: надо было ежемесячно дать норму пробега, не пережечь топлива, не расходовать лишних смазочных веществ. Помощник Пухкало смотрел на все это спустя рукава.

Сегодня на заправке Алексей видел, что помощник поленился сделать для масленки настоящий шерстяной фитиль, а сунул взамен его клочок пакли на проволочке, и Алексей долго убеждал помощника сделать иначе. Пухкало сначала упрямился, потом начал ругаться и лишь при настойчивости Алексея, ворча, вставил новый фитиль.

За этим фитилем машинист Алексей видел сгоревший подшипник, недоставленный во-время груз и срыв плана работ, а помощник Пухкало заявлял о придирках к нему, молодому рабочему, со стороны старого паровозника.

— Мне двадцать пять лет, тебе двадцать три… Подумаешь, малолеток! — сказал Алексей. — Если бы на твоем месте был даже машинист Саволайнен, — он, правда, не сделал бы так, как ты, — я и то указал бы ему на ошибку. Не надо сердиться! — И Алексей не преминул пояснить, какой толщины нужно вставлять в масленки фитиля, чтобы смазка подавалась в нужное место в достаточной, но и не излишней мере.

Алексей стоял на платформе и следил за уходившим по первой линии к концу станционных путей паровозом, управляемым Саволайненом. Паровоз прицепили к составу, и бригада сошла на землю осмотреть последний раз перед отправкой движущиеся части машины. Главный кондуктор нес со станции жезл. Младшие кондуктора стояли на своих местах, на тормозных площадках.

Над паровозом показалась тонкая струйка пара, разлетелась воронкой кверху, завилась кружочком, и до Алексея донесся мощный гудок, взбудораживший предвечернюю тишину.

По всему составу прокатилась легкая дрожь, — вагоны, тронулись, зарокотали колеса, и, вытянувшись в строгую, тугую линию, поезд пошел на север по ложбине между отвесными скалами. Алексей проводил взглядом убегавшие вагоны; на повороте пути он последний раз услышал знакомый гудок своего паровоза, и поезд скрылся из виду.

«Как то съездит Саволайнен!» — подумал Алексей. Недавнее крушение было еще памятно.

2

Проводив Саволайнена, Алексей решил заглянуть в брехаловку.

В брехаловке теперь дежурили по две бригады в смену: больше не требовалось — машинисты лучше следили за своими паровозами, и количество дежурных бригад было сокращено. С Екимовым работал помощником Бороухин, а со старшим Кузичевым стажировал Мишка, в кампанию комсомола по набору рабочей силы на транспорт изъявивший желание стать помощником машиниста.

В брехаловке обсуждали причины недавнего крушения.

Вбежавший в вагон Мишка прервал разговор. В руках его был чайник с кипятком. Лицо его сияло от восторга, точно случилось что-то особенное, поразившее его неожиданностью.

— Видел сейчас!.. — возбужденно рассказывал он. — За кипятком вместе стояли… Затылки во!.. Здоровенные ребята! — Он зажал кулак, потряс им перед носом Алексея и надул щеки, желая, видимо, показать этим всю силу виденных людей.

— Иностранные рабочие… — говорил он, волнуясь. Что твои мерины… А один махонький, и весь-то с кулачок… сухонький… в клетчатой рубашке, и подтяжки сверху… Бритые все… В Химкомбинате будут работать…

— Теперь везде много иностранцев, — равнодушно протянул Бороухин как о вещи обычной и давно уже виденной.

— Выжимает их за границей безработица, — заметил Екимов.

— Поучиться есть чему у них. Умеют работать, — сказал Кузичев. — Культура…

— Хотелось бы побывать за границей, — вздохнул Мишка.

— Для таких, как ты, ничего хорошего там нет, — заявил Кузичев. — Подметалой на улице — и то бы не взяли: рожей не выйдешь. Безработным голодал бы…

— Ты почем знаешь? Был, что ли, там? — задорно спросил Мишка. — Образование за границей-то, люди все говорят по-иностранному… нашему брату ничего не понять: слушаешь, уши развесив, и хоть бы слово… Таля-таля-таля!.. Может быть, они тебя ругают.

— Вот дурень! — рассмеялся Кузичев. — Да за границей и свету кругом — только стены каменные, а сверху дождь моросит…

— Ну?!. Только стены и дождь? — От удивления у Мишки стали круглые, непонимающие глаза.

Кузичев улыбался хитро, и глаза его искрились. Мишка допытывался:

— Ты разве был за границей? Может ли быть, чтобы только стены кругом каменные и все время дождик моросил?

— Не вру, — серьезно ответил Кузичев с лукавой усмешкой на лице. — В Англии я был, доподлинно знаю.

— Был ты в Англии? — воскликнул Мишка. — Расскажи!

— Изволь, — охотно согласился Кузичев, наливая в кружку кипяток.

— Говорить-то в сущности не о чем много, — начал он. — Я сказал, что в Англии только и есть, что голые стены да туман… И это верно, я только это и видел. А дело было так. В девятнадцатом году под Плесецкой попал я в плен к англичанам. Командовал я тогда ротой. Взяли. Хотели расстрелять. Потом через Архангельск направили нас (несколько человек было красных командиров) морем в Лондон. Долго ли, коротко ли, как говорится в сказке, приехали в Лондон. Что я видел, пока ехал? Скажут, море, чужие страны?!. В трюме без единого окошечка сидел, видел только стены кругом. В Лондон привезли ночью. Сразу же — в крытый автомобиль. Живо через весь город в тюрьму представили. Обходились вежливо, по-культурному, — едко усмехнулся он, — обижаться нечему. Поили, кормили: утром кружку кофе с галетой, на обед — суп из консервов, на ужин опять кофе и галета.

— Здорово, кофе! — перебил в восхищении Мишка.

— Да, брат, кофе, — протянул Кузичев. — Но только не разопьешься его по-нашему: кружка — и не проси больше. Досыта не напоят и с голода не уморят. И жили мы так-то девять месяцев: кругом стены, а на прогулку выпустят — все дождь моросил, прогуливаться не часто давали. У меня и осталось в памяти, что в Англии кроме тюрьмы других