Полярная магистраль - Николай Аркадьевич Тощаков

целиком вину не вали! Это загиб! И чистокровный пролетарий может найтись с таким же душком. Несознательность на поводу классового врага — вот как надо расценивать это дело. Подали заявление помощник Шкутов и два кочегара. Они действительно недавно из деревни.

— Шкутов Андрюшка?.. — удивился Цветков. — Да ведь его сегодня за проступок наш на два года в кочегары сняли! Как же так?..

— А вот так. Взял да с паровоза и удрал! Наплевать, мол, мне на ваше понижение, — ответил Вахонен. — Ты вот как думаешь поступить? Тебя тоже сняли из машинистов?

Александр Иванович от волнения покраснел, как школьник. Его задели слова секретаря. «Эх, сколько стыда перетерпеть приходится! А все из-за чего?.. Промах допустил! Андрюха этот водки подсунул!» — думал он.

— Что скажешь, Александр Иванович? — переспросил Вахонен.

Цветкову хотелось сказать многое, но, чувствуя на себя взгляды всех присутствующих, он смутился и не находил слов от волнения. Ему вспомнились собрания, на которых чистили партийцев. Он не пропускал ни одного человека и неизменно задавал язвительные вопросы, любуясь стеснительным положением проходившего чистку. Честолюбие играло в его характере главную роль, и этим главным надо было поступиться. Он был виновен, признал свою вину и осужден. Александр Иванович хотел вновь чувствовать уверенность в своем положении. Он набрался духу и громко ответил:

— Не сдам, товарищ Вахонен! Дано мне испытание — вынесу с твердостью! — На мгновение он заколебался, покраснел еще более, голос его задрожал. — Вел жизнь я неподходячую для пролетария… да… был грех, и спекулировал… Но службу исполнял честно. Да, честно!.. За пятнадцать лет это первый случай со мной — пробки сжег!.. Стыдно, товарищи… верно!.. Кого хочешь возьми… На суде я сказал сегодня: — виновен! Виновен и наказание, положенное на меня, отбуду! — Он передохнул и продолжал уже тверже: — Метаться — не в моем характере, менять службу не стану. А что касается опасности работы на паровозе, так скажу, что все от себя зависит, как себя поставишь. И думаю, товарищи: начали мы сами жизнь свою создавать — спускать не надо. А я еще думаю о себе так: отбуду наказание — и в партию заявление подам. Как она скажет, не знаю. Ответ же я дал.

— Браво! — крикнул Шершавин. — Ты, брат, агитатором скоро будешь!

— Может, и буду, — рассердился Цветков на грубое восклицание Шершавина. — Был у меня приятель Серов, тот с вредителями спутался; я на производстве нарвался на беду. Почему это?.. Потому что партию плохо слушались. Подсмеивались много… Вот, Дмитрий Сергеевич! Смотри, как бы и тебе не пришлось очутиться на моем положении — попыхтеть, как сегодня, — ответил он Шершавину.

Вахонен и Рудный улыбались, слушая руготню машинистов. Это был разговор по душам. Они вспомнили свой недавний разговор по душам и знали ему цену.

3

Домой Алексей шел вместе с Шершавиным и Цветковым. Погода начинала изменяться. Полоса дождей прошла. В воздухе было тепло. От реки поднимался туман; он полз к вершинам гор и исчезал среди белых снеговых вершин. Несмотря на поздний час вечера, было светло. Хорошо были видны разбросанные по всему полуострову постройки, все в окружении лесов и материалов. Ночные сторожа тяжелыми неповоротливыми фигурами появлялись на фоне построек. Между строениями кой-где виднелась темная гладь залива; трепетное мерцание ряби было наполнено блестками лунного света. Алексей слушал машинистов, продолжавших спорить, и думал о том, что каждый из них не прав, и ему казалось странным, что двое взрослых и умных людей не замечают этого. Шершавин с гордостью заявлял о своем умении работать и не признавал за людей тех, которые не могли с ним равняться знаниями; Александр Иванович, настроенный непротивленчески, совершенно умалял свой опыт.

— Нынче все учатся… Результаты — пшик!.. Крушения делать учатся, — произнес Шершавин запальчиво.

Алексей больше не мог оставаться безучастным; Шершавин пересаливал, расценивая себя слишком высоко. Правда, он был лучшим машинистом, не раз премированным, но вел себя вызывающе и в депо и в частных встречах.

— Никто не оспаривает твоих знаний, Дмитрий, — заметил Алексей спокойно. — Ты больше знаешь, другой — меньше… Никто не уравнивает тебя с теми, кто не равен тебе. Ты водишь пассажирские поезда, другой и для товарных не годится — на маневрах околачивается. Но ты глубоко ошибаешься в своем самомнении, не додумываешь до конца. Почему ты думаешь, что тот, который сейчас меньше твоего понимает толк в паровозах, через пару лет не догонит тебя?..

— И перегонит?.. — перебил Шершавин язвительно. — Противно слушать! О чем бы ни говорили, без са-мо-го но-овейшего, — протянул он, — термина не обойдутся! Слов, что ли, в русском языке не стало?

— О словах скажу после, — улыбнулся Алексей, — можно, если хочешь, и другими заменить… важно, чтобы ты понял меня. К примеру, Шурка Верюжский через пять лет инженером будет. Ты, пожалуй, не сумеешь окончить вуз… года ушли… семья… не захочешь: мало ли причин!.. А таких Верюжских много. И будешь ты меньше их знать. Они перегонят тебя.

— Опять! — воскликнул Шершавин с досадой.

— Ну, тогда, голубчик, тебе не нравятся не одни слова, — сказал Алексей серьезно. — Кой-что немаловажное тебе не нравится. Скажи прямо!

Шершавин молчал.

— Ты ведь из техников, близок к инженерству, может быть, живал и лучше, чем теперь?..

— Жил, да! До революции я триста рублей в месяц зарабатывал, — сердито вставил Шершавин.

— Я знаю, когда ты зарабатывал много. Будь прям перед собой!.. Ты в империалистическую войну много получал денег. Тогда, когда железная дорога на фронт работала… Ясно, буржуазия платила хорошо тем, кто ей был нужен! Но ведь, Дмитрий, ты получал тогда за счет других… и только! Ты разве хочешь этого теперь! Ты ведь гордый!.. Гордость твоя не должна допустить до этого… И потом получать за счет других партия и рабочий класс не позволят, — добавил Алексей сурово.

— Смотрю я на вас, партийцев, и удивляюсь, — промолвил Цветков, шагавший рядом с Алексеем, — и на все у вас ответ есть. И занятно еще то, что спроси другого партийца о том же — ответит так же, почти так же. Почему это?

— Шпигуют их, — откликнулся Шершавин.

— Как ты зол сегодня! — упрекнул Алексей. — Конечно, партия дает установку. А главное в том, что партия права во всем. Она очень глубоко ставит анализ всем событиям, подумать есть над чем. Ну, а я?.. Я очень многого еще не знаю… мне надо учиться!

— Так же вот, как ты сегодня перед Рудным потери топлива перечислял? — засмеялся Шершавин. — Точно в первой ступени: дважды два будет четыре, дважды три…

— Что ж, и поперечислю! Иное следует и заучить, пока не разберешься сам. Конечно, лучше было бы, если бы так вот всё и вся было понятно…