Магазинчик нужных слов - Кэндзи Уэда

позже показалась мужчина и женщина с серьезными лицами, они шли, прижавшись плечами друг к другу, словно между ними было что-то непростое. Я вздохнул, закрыл шторы и оглянулся на комнату. В пустой, безжизненной комнате, где не висело ни одной картины и не стояло ни одного цветка, тихо звучало пианино Билла Эванса. Вдруг мой взгляд остановился на единственной открытке, стоявшей на книжной полке. Мы сделали ее в Камакуре вскоре после свадьбы. Я нашел ее случайно по время переезда, почувствовал ностальгию и поставил на полку.

— Давай попросим нас сфотографировать.

В те годы почти в каждом туристическом месте были уличные фотографы. Они делали снимок, проявляли его, печатали и потом отправляли готовую фотографию по почте. Такой был у них промысел.

— Если нужна фотография, я сам сниму. У меня ведь даже автоспуск есть, — сказал я, но жена покачала головой.

— Ну что ты, нет. Посмотри внимательно на вывеску. Здесь написано, что они сделают из фотографии открытку. А ведь я никого не предупредила, ни друзей, ни людей, что обо мне заботились, просто убежала из дома. Хочу хотя бы открытку с сообщением о свадьбе отправить.

Так и появилась эта открытка.

На снимке жена была в платье в горошек с белоснежным воротником, а я — в льняном костюме-тройке, с канотье в руке. Фотография была черно-белой, но я отчетливо помню яркий синий цвет ее платья. Сколько открыток мы тогда заказали, я уже не вспомню, но ту единственную, что осталась у меня, я прижал к груди и лег с ней в постель.

— Простите, что заставил ждать.

Кэн-тян появился в зале, когда часы показывали девять пятьдесят. Найдя меня взглядом, он достал из бумажного пакета траурную речь и передал мне.

— Прости, что доставил тебе столько хлопот.

Я взял речь, убрал ее во внутренний карман и поклонился.

— Что вы, ничего. Ну тогда… до встречи.

Покачав головой, Кэн-тян торопливо отошел на задние ряды. Обычно он задержался бы со мной еще немного, и это показалось мне странным.

После того как монах закончил читать сутры, настала очередь траурной речи. Я застегнул пуговицу пиджака и выпрямился.

— Теперь мы просим произнести траурную речь. По настоятельному желанию покойной, речь произнесет ее давний друг, господин Минатогава Сётаро. Господин Минатогава, пожалуйста.

Ведущий, сотрудник похоронного зала, пригласил меня, и я направился к микрофонной стойке, установленной перед алтарем. По пути я поклонился дочерям, сидевшим среди родственников, и всем присутствующим. Дочь говорила, что похороны будут скромными, но гостей собралось больше двухсот человек. Хотя жена уже больше десяти лет как отошла от делового мира, я снова почувствовал, каким уважением она пользовалась.

Когда я встал перед микрофоном, прямо передо мной оказался ее погребальный портрет. С тех пор как я вошел в зал, я видел его уже много раз, но теперь, когда стоял перед ним официально, лицом к лицу, меня охватило волнение. Я открыл конверт с траурной речью, который подготовил Кэн-тян, и вынул аккуратно сложенный листок. Убрав конверт в карман, и приблизился к микрофону.

— Траурная речь…

Но дальше я сказать ничего не мог. Лист был пуст. И только на приклеенном к нему маленьком стикере было выведено:

Сё-тян!

Я прошу прощения. Но все-таки шаблонная траурная речь вам совсем не подходит, да и оками-сан, думаю, этого бы не позволила. Проститесь с ней своими словами.

Кэн

— …Вот ведь подставил.

Помню только, как пробормотал эти слова, а что именно я говорил дальше — как в тумане. Единственное, помню еще, что где-то посреди речи по щекам потекли слезы и остановить их я уже не мог. Кэн-тян, закончив возложение благовоний, прошел мимо меня и, тихо шепнув «простите», сразу вернулся на задний ряд. Честно сказать, мне хотелось выругаться, но голос тогда плохо меня слушался.

— Теперь мы подготовимся к выносу гроба. Просим вас возложить к покойной цветы, которые были преподнесены всеми присутствующими.

Под голос ведущего сотрудники цветочной службы начали коротко подрезать цветы из траурных композиций и передавать их присутствующим. Алтарь, еще недавно утопавший в цветах, в мгновение ока стал пустым и одиноким. Зато все тело жены в гробу, кроме лица, оказалось окутано цветами.

— Пап, можно тебя на минутку?

Дочь с красными, опухшими от слез глазами потянула меня за рукав. В руках у нее была жестяная банка, похожая на коробку из-под сладостей.

— Речь была очень хорошей. Мне кажется, я впервые услышала, что ты на самом деле чувствовал к маме. И еще я была рада узнать о вашей истории до того, как мы родились. Когда я услышала, что вы так полюбили друг друга, что даже сбежали вдвоем, и как потом у вас появились мы, я уже не могла остановить слезы.

— …Вот как.

Наверное, можно было сказать что-то получше, но мне ничего не приходило в голову.

— Знаешь, я всегда думала, что Ран-тян и Жасмин ты любил больше, чем маму. Но оказалось, что это не так. Я поняла, что маму ты тоже по-настоящему любил. И мне стало немного радостно. Спасибо.

— А… вот как.

— И еще… Я хочу, чтобы ты это увидел.

Дочь подняла жестяную банку, которую держала в руках, на уровень лица.

— Знаешь, о чем мама попросила меня первым делом, когда в больнице ее состояние немного стабилизировалось?

— …Нет. О чем?

— Принести вот эту банку. Она была спрятана в самом дальнем углу шкафа в маминой комнате. Мне было ужасно трудно ее оттуда вытащить. Но когда я ее принесла, мама так обрадовалась… Честно говоря, я даже немного рассердилась. Потому что этой старой потертой банке она, кажется, радовалась больше, чем цветам, которые мы ей подарили.

Я внимательно посмотрел на банку. Но совершенно ее не узнавал.

— Ну и я спросила: «Что это за банка? Мне было так трудно ее принести, так скажи хотя бы, что внутри». И тогда, хотя ей было плохо и лицо у нее было совсем бледное, она вдруг покраснела… А потом сказав: «Это секрет. Никому не говори», показала, что внутри. «Это мое сокровище», — сказала она.

Я, совершенно не понимая, о чем речь, склонил голову набок.

— Открой.

С этими словами дочь передала мне банку. Она была очень старая: кое-где помятая, местами потускневшая, покрытая мелкими царапинами.

Я открыл ее. Внутри лежала открытка с нашей фотографией, сделанной в Камакуре. А под ней — открытки, которые я отправлял жене.

Хошимин, Макао, Гонконг — те, что я послал по дороге обратно в Японию. Иокогамский порт, Осакский замок, киотские Кинкакудзи и храм Ясака, майко, часовая башня на Хоккайдо и памятник доктору Кларку, Хаката, водовороты Наруто,