Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

пятницу на Софийской наб., отнесла туфли и чулки. Муре две пары шелковых и две простых, Ольге Павловне простые, а шелковые не отдала: стара носить шелковые, все равно отдаст Муре, а той хватит и двух. У нее есть собственный муж, который о ней вполне заботится, хотя она и сама инженер и не имеет детей – вполне может себя обеспечить. И, кроме того, у нее муж находится под Бухарестом, он сам прилетал недавно и все привозил. А у меня слишком много нужды и забот. Они сняли 12 мешков картошки, а мне надо ее еще покупать. Если бы они были чуть добрей, то мне могли бы уступить немножко земли. Рома мог взять ее сколько угодно, как он сам мне потом сказал, но ни Мура, ни О.П. не сказали ему обо мне. А ведь земля там распахана трактором была, а посадить я бы съездила сама. От моего огорода у меня уже ничего не осталось. Я выкопала с него, самое большое, мешок. На овощи записалась в институте. Отец тоже у себя на работе внес на два мешка картошки. Как-нибудь мы-то проживем, самое главное – дочка. Скорей бы ты приезжал, а то я просто мечусь, не знаю, что делать. Впала в панику.

Милый мой дорогуша! Ты так подробно писал в своем письме о впечатлениях, которые на тебя произвело все увиденное в городах чужой, далекой страны, что даже я представляю многое из увиденного тобой. Я люблю, когда ты пишешь так. Очень рада за тебя, что ты не живешь нашей мелочной, суетливой жизнью. Все эти Пекели, Ванчиковы, погрязшие в заботах о картошке и капусте, отставившие работу на задний план, просто жалки.

Хорошо, роднуша мой, скоро кончится война, и мы заживем с тобою лучше всех.

После твоего отъезда все равно скучаю по тебе. Дочка твоя просит передать тебе, что она очень-очень любит своего папу и целует твою пышную голову. Она очень беспокоится, что ты ходишь на войне непричесанный. От платья розового она в восторге, всем рассказывает, что папа ей купил.

Будь здоров и счастлив, друг мой. Не забывай и пиши. Целую тебя миллион раз и крепко прижимаю к сердцу. (…)

Твоя любящая тебя без памяти жена Тамара».

В те дни, когда даже осенью, в темноте (до снятия затемнения оставалось полгода!) каждый час приближал к Победе, Тамара изо всех сил старалась восполнить своему ребенку то, чего он недополучил, искупала мнимую вину – свою и мужа? Или просто училась радоваться жизни?

Ни ее, ни его эта война на сломала. Димитрий пишет жене, пытаясь поддержать, подставить плечо – и это уже не туфельки, не платья… Он с ней именно муж, ненавязчиво наставляющий:

«30 октября 44 г.

Дорогая моя женушка Руша!

Вчера получил твое письмо, отвечаю без промедления, так как вчера не смог ответить: работал до 3-х часов ночи. Письма из Москвы идут к нам ровно 10 дней, иногда и меньше. Условимся: я отвечаю сразу на всякое твое письмо. Таким образом, ты будешь получать мои письма так часто, как сама будешь мне писать.

Моя дорогая! Ты очень обрадовала меня своим письмом от 16 октября. От него веет здоровым оптимизмом и верой в жизнь. Я чувствую, что ты уверена в себе и способна преодолеть трудности, которые встанут на твоем пути. Хорошее настроение есть залог успеха в жизни. Мне это очень нравится. Я верю в жизнь и люблю ее, несмотря на черные дни, которые выпадали на мою долю и, может быть, выпадут еще. Так и надо, дорогая Руша, держись этого курса и не предавайся мрачным предчувствиям. Перед волей расступаются все преграды. Видимо, уж так устроено на свете, чтобы человек все испытал. И испытания эти дают бо́льшую уверенность в себе и, пусть это звучит парадоксом, делают нашу жизнь еще более полной.

Я очень рад, что тебе понравился мой подарок, и что туфли пришлись впору. Я очень боялся, что они будут велики, но все же, по их внешнему виду мне казалось, что они подойдут тебе, и я не ошибся. Я очень рад, что ты получила все это от меня, вопреки всем ухищрениям Пекелей и иже с ними, вопреки этой борьбе за талоны и пр., и пр.

Здесь сейчас установилась хорошая осенняя погода. Солнечные дни, деревья уже значительно пожелтевшие… Горы совсем уже небольшие – мы выбираемся на равнину после Карпат и трансильванских Альп. На одной из гор развалины старинного замка. Местные села имеют почти городской вид. Дома большие, просторные. Мебель городского типа. Последние города Румынии, скоро будет Венгрия.

Конечно, дорогая, я живу здесь совсем другой жизнью, чем Коновы, Пекели и другие. Вопреки ожиданиям, судьба моя складывалась до сих пор иначе, чем все предполагали. Я не знаю, что будет дальше, но, конечно, я не жалею о том, что не нахожусь сейчас вместе с ними. И ты, моя Руша, пишешь о том же. Конов писал мне насчет своих хлопот в отношении моей аспирантуры, моего вызова… Скажи ему, что ничего этого мне не нужно. Пусть будет так, как есть. Прожил без них три с половиной года, даст Бог, проживу еще.

Ну, до свиданья, моя женушка Руша. Обнимаю тебя и целую горячо. Целую мою дочурку Олю. Скажи ей, что ее папочка все же на войне причесывается.

Твой любящий тебя Димитрий».

Тамара отвечает в такт и в тон:

«Москва

18 ноября 1944 г.

Сегодня получила твое письмо от 30 октября. Твое письмо и твои рассуждения так меня радуют. Я люблю тебя именно такого. Везде, всегда я тебе говорила, что ты иной, не такой, как все. И такого, только такого люблю тебя и хочу видеть.

Любимый! Я, так же, как и ты, верю в жизнь и люблю ее, люблю потому, что эта жизнь принесла мне много забот, тревог, горя, радости – и много счастья, люблю ее за то, что она дала тебя мне – эта неспокойная жизнь, дала мне узнать еще большую жажду жизни.

Помнишь, давно ты говорил мне, что потерял веру в жизнь, и, когда приезжал летом, ты опять говорил то же. Только теперь я вполне понимаю, почему сердце мое наполнялось такой тоской и слезы душили. Мне казалось, что есть что-то, что леденит твое сердце, и что-то есть такое, что заставило тебя не верить ни во что. Теперь же я так рада, милый, ты, сам того