Безмятежность - Федор Шейд

Однажды мне случайно попалось на глаза видео открытой тренировки. Женщина в спортивном костюме с надписью «Россия» на спине и со стриженными по скулы волосами отрабатывала с детьми передвижения в боксе. Я сразу же узнал Динару. Она выкрикивала команды своим тонким голосом, и дети слушались ее.

Динара подходила к тренировкам творчески. Она учила детей меткости и быстрой реакции – и заставляла боксировать с теннисным мячиком, прикрепленном ко лбу на резинке. Она тренировала их вестибулярный аппарат – и раскручивала вокруг оси с полминуты, а затем заставляла спарринговать. Она учила их сохранять равновесие – и ученикам приходилось балансировать на движущейся опоре. В конце тренировки дети выполняли упражнение «Крокодил», позаимствованное, по-видимому, у Насима Хамеда: пройти пару десятков метров в упоре лежа.

В описании было название боксерского клуба. После некоторых раздумий я отправился туда.

Динара, показалось мне сначала, совсем не изменилась. Это была все такая же маленькая девушка с черными глазами и короткими черными волосами, какой я ее помнил. Но теперь на ее лице я заметил тень – отпечаток усталости. Динара больше не смеялась и ни с кем не кокетничала, да ей и не с кем было кокетничать. Правда, ко мне она, как и раньше, обратилась на «вы» – но это было потому, что она приняла меня за отца кого-то из ее учеников. Динара меня не узнала. Я не мог ее в этом винить. Эти годы прошли для нее среди взлетов и падений – чего нельзя сказать обо мне, запершемся в прибрежном городе и погрузившемся в научную деятельность. Нет ничего странного в том, что я помнил ее, а она меня нет.

Когда я шел, чтобы увидеть ее, я думал, что мы узнаем друг друга, а если и не узнаем, то я напомню ей, кто я такой. Но, смотря на Динару, на ее уставшее и жесткое лицо, я понял, что в этом нет надобности. Она обратилась ко мне: «Здравствуйте. Вы за кем-то из детей?». Я извинился и сказал, что ошибся зданием.

Подвал

Уважаемый Павел Александрович!

Высылаю вам рукопись, которая пришла нам на почту и, может быть, Вам покажется любопытной, – о ней я говорил вам на ярмарке неделю назад. Мы с коллегами, к сожалению, не сможем опубликовать ее – издательство взяло курс на нонфикшн и переводную литературу, так что этот рассказ просто некуда засунуть. Я помню, Вы недавно обмолвились, что ищете что-то в этом духе. Так что, может быть, Вам это подойдет для выпуска. С автором связаться у нас, к сожалению, не получилось – быть может, получится у Вас.

Настроения в тексте, конечно, упаднические: речь там идет о смерти, ее неминуемости и так далее. Не совсем ясно, зачем это было нужно, однако нас с коллегами не покидало ощущение, что это не просто так. Надеюсь на Вашу экспертизу, как более опытного судьи.

Тему автор, как нам показалось с коллегами, выбрал не самую очевидную в наше время – в тексте идет речь о расстреле пленных офицеров на некой войне, имя которой не называется. Правда, судя по всему, автор никогда не служил в войсках и не слишком разбирается в воинских званиях и тонкостях военного дела, из-за чего у подкованного читателя может создаться впечатление, что перед ним плохой текст, – но нам показалось, что военную тематику здесь нужно воспринимать скорее как абстракцию. На это указывает демонстративный отказ автора использовать имена и топонимы.

В целом, рассказ – отличная иллюстрация сказанной Вами как-то фразы, что между хорошей литературой и графоманией тонкая грань. Так что теперь предоставляю Вам решить, в какую из корзин отправить эту рукопись. Если в корзину с прозой, замечательно; если в мусорную корзину – так тому и быть, забудем о ней навсегда.

По поводу нашей с вами встречи – все в силе, в воскресенье, в три часа. Предлагаю в том же кафе. Обсудим детали фестиваля и другие вопросы. У меня есть несколько предложений по организации, но в целом все без изменений. Было бы неплохо выделить один или два стенда, от нас, скорее всего, поедут стажеры. Пакет книг – стандартный. Работать, наверно, будут посменно, в утренние и вечерние смены.

* * *

По циферблату шла трещина. Часы лейтенанту отдал пленный рядовой. Он думал, что лейтенант сможет выбраться. Он так ему и сказал. Лейтенант взял часы и положил их в карман, а потом пришли солдаты и увели рядовых. Лейтенант смотрел, как их забирают.

Стрелки часов не ходили. Часы давно остановились. По видимости, они были дороги рядовому как память, и лейтенант про себя отметил, что это очень красивые часы. У них был кожаный ремешок и серебряный циферблат с римскими цифрами. Лейтенант мог бы и сам носить такие часы, но необходимость в этом отпала.

Вдалеке прозвучали выстрелы. Несколько офицеров, сидевших вдоль стен подвала, вздрогнули.

Рядовых, знал лейтенант, расстреляли одновременно. У них ничего не дознавались. Их поставили к стене, а солдаты встали напротив и расстреляли их из винтовок. Если кто-то оставался жив, то офицер, командовавший расстрелом, подходил и добивал его выстрелом из пистолета в голову. После этого все тела должны были унести.

Лейтенанту доводилось видеть расстрелы. Он и сам в них участвовал. Он знал, что люди лучше всего проявляют себя, дожидаясь смерти – и то, что теперь происходило с пленными офицерами, было тому доказательством. Лейтенант считал так: людей в ожидании гибели можно разделить на тех, кто сделан из камня, и на тех, кто сделан из глины. Теперь ему предстояло узнать, из какого материала сделан он сам.

Офицеры молчали и пытались сохранять спокойствие. Некоторые из них не могли справиться с собой и давали волю чувствам. Отчаяние в глазах объединяло всех, кто сидел в подвале.

После того, как расстреляли рядовых, некоторое время было тихо, а потом стали приходить за офицерами, и звуки выстрелов теперь повторялись каждые пятнадцать минут. Двери подвала открывались, и солдаты, каждый неся на плече по винтовке, спускались в подвал, чтобы взять под руки очередного офицера и вывести его на улицу. Офицеры пытались заговорить с солдатами. Те не слушали их. У офицеров заплетались языки и подкашивались колени. Один подполковник, всю жизнь прослуживший в снабжении и не привыкший к боевым действиям, упал в обморок.