Безмятежность - Федор Шейд

– Смерть – это избавление, – прошептал лейтенант. Майор спал и не слышал его слов.

Мысль эта, а вернее сама ее очевидность и простота, на короткое время сделала лейтенанта почти счастливым. Лейтенант засмеялся и прислонился к стене. И как раньше эта мысль не приходила ему в голову, подумал он. К утру, когда застучали по ступенькам каблуки сапог, лейтенант все так же сидел, прислонившись к стене; на лице его уже не было ни горя, ни радости – на его лице вообще больше не было эмоций.

Когда отворилась дверь подвала, майор, до этого спавший, открыл глаза. Солдаты спустились по лестнице.

– У стены, – сказал один из солдат и кивнул в сторону лейтенанта, – Встать.

Лейтенант поднялся на ноги. Майор тоже вскочил.

– Что вы делаете, – сказал он солдатам. – Что вы…

Те оттолкнули его, он упал и ударился головой о стену.

– Сидеть, – сказал солдат.

Солдаты взяли лейтенанта под руки и потащили наружу. Лейтенант не сопротивлялся. Он удивлялся тому, как плохо слушается его тело. Он дернул плечами и вырвался из рук солдат, чтобы идти самому. За это один из них ударил его прикладом по затылку, но он почти не почувствовал боли. Поднимаясь по лестнице и выходя на улицу, лейтенант слышал крики майора, доносившиеся из подвала:

– Что вы делаете? Это ошибка, поймите, все это большая ошибка…

На улице было холодно. Лейтенант дрожал. Солдаты упирались стволами ружей ему в спину и подталкивали его. Он спотыкался и шел быстрее.

Его привели на замерзший пустырь. Двое офицеров в шинелях молча смотрели, как солдаты подводят лейтенанта. Офицеры носили усы и щурили глаза. Один из них зевал. Они задали ему несколько вопросов о боевых позициях и военных планах, а потом о местоположении войск. Спрашивали они без особого энтузиазма и, казалось, были совершенно не удивлены, когда лейтенант на каждый вопрос отвечал:

– Я не знаю.

Когда вопросы кончились, офицеры махнули солдатам. Те взяли лейтенанта под руки и отвели к кирпичной стене. Солдаты поставили лейтенанта у стены и отошли. Они не смотрели ему в глаза, пока подводили его к стене: они смотрели на его руки, на стену и на замерзшую землю.

Солдаты отошли, а лейтенант остался стоять у стены. Его била дрожь, но он старался подавить ее; это у него почти получилось.

– Наводи, – скомандовал тот офицер, который зевал, а второй офицер поморщился и отвернулся.

Солдаты подняли винтовки.

– Целься, – скомандовал офицер.

Лейтенант видел напряженные лица солдат и дула винтовок, направленные на него. Некоторые винтовки дрожали на весу. Лейтенант видел это будто сквозь пелену. Мыслей в его голове больше не было.

– Пли, – скомандовал офицер.

Пять выстрелов грохнули одновременно, и лейтенант упал на спину от сильного толчка в грудь. Звуки выстрелов оглушили его; лежа на земле, он понимал, что скоро наступит боль, а может быть, она уже наступила, только он пока еще не может почувствовать ее. Лейтенант задыхался, лежа на земле. Ему пришла в голову последняя мысль, что он, в сущности, напоминает сам себе верхнюю колбу песочных часов, из которой выпадают последние песчинки. Эта мысль пронеслась в его мозгу и затухла. Лейтенант лежал на спине и больше ничего не видел.

Людоед

Мой младший брат всегда был дебилом и всегда им будет. Так что, когда Анна начала заниматься с ним, это ничего не поменяло. Наверное, поэтому он и забыл Анну через неделю после того, как она ушла.

Я это вам рассказываю, потому что мама сказала мне это сделать. Она говорит, так будет лучше и так будет правильно, ведь психологу нужно выкладывать все от начала до конца. Только так, говорит мама, можно достичь прогресса. У мамы тоже есть свой психолог, и она все ему рассказывает. Мама говорит, что так она может работать над собой и становиться лучше.

Вот я вам все и выкладываю.

В общем, да, Платон больной. Идиот или даже хуже, я, честно говоря, сама плохо представляю, как это правильно называется. Мама знает. Одно ясно: Платон болен и никогда не вылечится.

И ладно бы он просто был больным, но ведь от его болезни плохо всем, кто рядом. Мне, например. Я что, виновата, что родилась здоровой? Из-за этого на меня все шишки сыплются. А ему хоть бы что. Мама так мне и говорит: ты родилась здоровой, поэтому с тебя спрос как со здоровой. Из-за того, что я не родилась больной, я делаю всю работу по дому, и мне не покупают того, что я хочу. А Платон только мерзко орет, чуть что ему не нравится. И ему покупают все, что он просит.

Хотя просит – это мягко сказано! Платон просто тыкает пальцем в экран своего телефона и верещит, пока ему не приносят то, что он хочет. Так что я понимаю маму, когда она потакает его капризам. Я бы на ее месте поступала точно так же. Лишь бы он заткнулся.

Мама говорит, Платон родился таким. А я родилась нормальной. В четыре года умела читать, писать буквы и считать до ста. Платон, хотя ему уже восемь лет, даже до пяти сосчитать нормально не может. Он с трудом разговаривает. Целыми днями только и делает, что сидит на диване и рассматривает в телефоне фотографии еды. Если Платона что-то пугает, он бежит к холодильнику. Когда он жрет, то успокаивается. А вывести из себя его может любая мелочь.

Например, наша мама не любит нежности. Когда Платон лезет к ней обниматься и ноет, чтобы она сказала ему, что любит его, она всегда отвечает: «Ты не можешь заставлять других людей делать то, что они не хотят». Платону это сносит крышу. Он кидается на маму и кричит: «Я убью тебя!» Тогда она уводит Платона в ванную и наказывает его.

Мама следит за тем, чтобы Платон не переедал. Но у нее не всегда получается. Иногда он так противно орет, что мама сдается и покупает ему бургеры, которые Платон обожает. Мама заказывает бургеры в специальном месте. Она следит, чтобы мы ели натуральные продукты, а еще мама заставляет нас сортировать мусор. Она говорит, что это важно, потому что планета страдает.

Мне мама запрещает бить Платона. Говорит, нельзя, ведь твой брат болен. А Платон видит, что его жалеют, и пользуется.

Когда Анна пришла к нам в первый раз, Платон укусил ее за руку. На ее месте я бы закричала. Но ей как будто не было больно, хотя я видела,